Новая страница 1

На современном этапе общественно-культурного развития творчество В.С. Высоцкого воспринимается в качестве определенной востребованной обществом и филологической наукой инстанции. Область высоцковедения все больше приобретает статус внутрилитературоведческой дисциплины, где творчество поэта подвергается многостороннему анализу и осмыслению. Из всего многообразия тем, затрагиваемых поэтом в своем творчестве, одна из них выделяется из общего круга своей неоспоримой значимостью. Речь идет о проблеме свободы, которая в той или иной мере обусловливает уровень духовности каждой личности, определяет аксиологические аспекты бытия личности. Она порождает в человеческом сознании мысли, связанные с важнейшими философскими и мировоззренческими понятиями: выбора, ответственности, вины, творчества, самоопределения.

Актуальность исследования обусловлена недостаточной изученностью проблемы свободы и связанных с ней мотивов, тем, образов и символов в поэтическом мире В.С. Высоцкого.

Степень изученности темы. На сегодняшний день по указанной проблеме нет полного и научно обоснованного труда. Проблема свободы в той или иной мере только затрагивается в работах высоцковедов. Вместе с тем неоспорим тот факт, что описать поэтический мир Высоцкого, не касаясь проблемы свободы, практически невозможно в силу того, что именно эта проблема является основополагающей в творчестве данного поэта и содержит в себе, как в зародыше, другие темы и мотивы.

Впервые проблема свободы в творчестве В. С. Высоцкого на филологическом уровне была обозначена в сборнике трудов, вышедшем в 1990 году в г. Воронеже (Высоцкий В.С. Исследования и материалы. - Воронеж, 1990). В этом плане прежде всего следует отметить две работы: статью Н.В. Феди-ной (О соотношении ролевого и лирического героев в поэзии В.С. Высоцкого) и совместную работу А.В. Скобелева и С.М. Шаулова (Концепция чело-

века и мира (Этика и эстетика В.С. Высоцкого)). В этих публикациях в общих чертах определяются рамки проблемы свободы в поэтическом мире В.С. Высоцкого, однако подробная разработка темы отсутствует. Так, Н.В. Феди-на интерпретирует понятие свободы в рамках соотношения ролевого и лирического героев в поэзии В.С. Высоцкого, отождествляя его с понятием воли, изложенным в работах Д.С. Лихачева. Так, воля вслед за Д.С. Лихачевым понимается Н.В. Фединой как черта, присущая именно русскому национальному характеру, и это понятие обогащается за счет соединения с простором, ничем не прегражденным пространством. Именно поэтому образ свободолюбивого лирического героя воспринимается слушателем как вольный, бунтарский, непокорный.

Указанная работа А.В. Скобелева и С.М. Шаулова оказалась более глубокой в раскрытии проблемы свободы. Впоследствии она вошла в отдельную монографию «Владимир Высоцкий: Мир и Слово» (1990) с последующим переизданием в 2001 году. Именно этот труд явился отправной точкой нашего исследования: в главе «Проблема свободы» изложены положения о зарождении и развитии проблемы свободы от «блатных песен» до последних лет творчества. Издание А.В. Скобелева и С.М. Шаулова явилось одной из первых серьезных филологических работ в области высоцковедения. Многие систематические труды последующих лет базируются именно на отдельных положениях, высказанных этими авторами. Это полностью относится и к нашему диссертационному исследованию. В книге авторы рассматривают проблему свободы в ее эволюции: зарождение в «блатных» песнях, выход за их пределы, проникновение в произведения различных жанров и тематик. Свобода у Высоцкого интерпретируется авторами в связи с пониманием соборности: свободный человек полностью принадлежит себе, но именно это и проявляет его общность со всеми людьми такой жизненной ориентации.

В силу того, что в задачу авторов рассматриваемой нами монографии не входило систематическое исследование обозначенной проблемы в поэзии

В.С. Высоцкого, ее освещение носит в книге констатирующий характер. Поэтому многочисленные составляющие поэтического мира Высоцкого, мотивы, характерные категории, символы только обозначаются как неотъемлемая его часть, а не исследуются в полной мере. Выводы о проблеме свободы у Высоцкого выстраиваются без опоры на сами определения свободы, воли, свободы воли.

В последующие годы вышли в свет и другие работы, в которых в той или иной мере рассматривалась обозначенная нами проблема. Конкретной разработки темы свободы в работе Вл.И. Новикова (В Союзе писателей не состоял: Писатель Владимир Высоцкий. - М.: Интерпринт, 1991) нет, однако, весь анализ особенностей слова Высоцкого говорит о наличии этой проблемы в творчестве поэта. В 1995 г. выходит монография А. Сидорченко «Прометей мятежной песни», где автор повествует о «мятежной» личности В.С. Высоцкого, породившей в его творчестве проблему свободы. Автор книги пишет о том, что В.С. Высоцкому было присуще глубокое эстетическое ощущение категории свободы как сущностной субстанции его личности и творчества, которое бы в узких рамках соцреализма просто задохнулось. В данной работе акцентируется внимание не на изучении творчества поэта, а на характеристике свободолюбивой личности В.С. Высоцкого.

Значительный вклад в развитие проблемы свободы в творчестве В.С. Высоцкого внес С.В. Свиридов своим диссертационным исследованием (Структура художественного пространства в поэзии В. Высоцкого (на правах рукописи). Диссерт. на соиск. уч. ст. канд. н. по специальности 10.01.01 -русская литература - М., 2003.). Однако и этот труд не претендует на систематическое и исчерпывающее описание проблемы. В нем тема свободы затрагивается в связи с пространственной организацией текстов В.С. Высоцкого, в частности, при рассмотрении пространственной модели ОХОТА в поэтическом мире поэта.

Таким образом, можно констатировать, что проблема свободы в творчестве В.С. Высоцкого на сегодняшний день не имеет достаточно глубокого исследования. Обзор литературы по данной проблеме в поэзии В.С. Высоцкого показывает, что тема, за исключением каких-то граней, практически не разработана. Указаны лишь основные параметры этой проблемы, однако детальной работе с конкретными текстами было уделено мало внимания. В результате этого многие аспекты функционирования понятия свободы в конкретных текстах у Высоцкого были упущены и требуют рассмотрения на более широком материале.

Объектом диссертационного исследования явилось поэтическое творчество В.С. Высоцкого, а предметом стало функционирование проблемы свободы в созданном им поэтическом мире.

Целью данного исследования мы поставили изучение и анализ конкретно-текстового функционирования понятия свободы в поэтическом мире В.С. Высоцкого с точки зрения «философии поступка» в теории М.М. Бахтина (Бахтин М.М. К философии поступка). В соответствии с поставленной целью считаем основными задачами диссертационного исследования следующие:

1) изучить понятийный аппарат в рамках заданной проблемы;

2) определить принципы отбора произведений для анализа с точки
зрения функционирования в них понятия свободы и системности
исследования;

3) проанализировать отобранные произведения в контексте проблемы
свободы;

4) обосновать характер и содержание категории свободы в каждом
конкретном анализируемом тексте;

5) выявить семантику образов, символов и мотивов, характерных для
раскрытия проблемы свободы;

6) определить особенности и закономерности в художественной реа
лизации проблемы свободы в поэтическом творчестве В.С. Высоц
кого.

В основу методологии исследования положен системно-аналитический принцип анализа художественного произведения. Методологической основой диссертационного исследования явились работы по теории литературы М.М. Бахтина, Б.В. Томашевского, В.Е. Хализева, а также труды по структуре поэтического текста Ю.М. Лотмана.

Научная новизна исследования состоит в том, что впервые проблема свободы в поэтическом мире В.С. Высоцкого рассматривается системно, с учетом тех ракурсов, которые она приобретает в том или ином произведении. В основу такой системы положены определенные принципы, организующие ее. При этом автор пытается решить вопросы, связанные с тематикой работы, используя междисциплинарный подход: проблема исследуется на стыке литературоведения, философии, психологии и культурологии. Тем самым создается возможность формирования новых подходов к раскрытию содержания текста.

Положения, выносимые на защиту, обусловлены научной новизной и заключаются в следующем:

1. Проблема свободы в песнях Высоцкого берет свое начало с пространсвенно-временной модели ТЮРЬМА, где эта проблема понимается, как само состояние отсутствия / наличия ограничения и принуждения. Необходимыми компонентами развития темы выступает в данном контексте категории правды и лжи,

преступления и наказания, нравственности; образы кабака, поезда; мотивы утраты имени, побега; символы Весны, окна.

2. Одной из основных моделей, реализующих проблему свободы в
поэзии Высоцкого выступает пространственно-временная мо
дель ПОЛЕТ, получающая свое раскрытие в образах-символах
самолета, птицы, летчика, полета, машины, коня, игры и т.д.
Главным организующим звеном в развитии проблемы свободы
в текстах Высоцкого выступает скрытая внутренняя оппозиция.

3. В общий контекст проблемы свободы включается тема взаимо
зависимости между понятиями «судьба» и «свобода». В мире
Высоцкого эти понятия не образуют бинарную оппозицию, а
составляют триаду: Свобода - Правда - Судьба. Все три со
ставляющие данной модели в зависимости от внутритекстового
смыслового поля могут вступать в тождественные или антаго
нистические отношения.

4. Категория свободы в творчестве В.С. Высоцкого становится
проблемой, выходящей за рамки жизненного пространства че
ловека, приобретая тем самым статус онтологической пробле
мы. Она не только определяет сущность человека при жизни, но
и отстаивает его право на свободу после смерти.

Теоретическая значимость исследования состоит в углублении фи-лософско-эстетической концепции свободы в творческом наследии В.С. Высоцкого, в частности, в возможности представить в конкретном анализе основополагающие теоретические соображения, характеризующие поэтическую систему поэта в целом и определяющие его художественно-философскую позицию в отношении к миру.

Практическая значимость исследования определяется возможностью применения полученных автором выводов при проведении в высшей и средней школе занятий, посвященных не только творчеству В.С. Высоцкого, но и изучению наследия поэтов, чьи идеи и взгляды были близки идеям самого Высоцкого или в корне противоречили им. Результаты исследования могут послужить поводом для отдельного изучения тех или иных образов, символов, мотивов и проблем, которые были затронуты автором. Анализ конкретных текстов может послужить примером анализа стихотворения вообще независимо от литературных персоналий.

Апробация работы. Основные положения диссертации были представлены на международных и всероссийских научных конференциях, проходивших в Москве (ГКЦМ им. В.С. Высоцкого), Самаре, Соликамске, Майкопе, Ставрополе, Невинномысске. По теме исследования опубликовано семь работ, список которых прилагается.

Структура и объем диссертации продиктованы поставленными задачами. Работа состоит из введения, четырех глав, заключения и библиографического списка.

Содержание работы. Во введении мотивируется выбор темы диссертации, приводятся доказательства ее актуальности, определяются предмет и объект, цели и задачи, методология исследования, его структура, аргументируются теоретическая и практическая значимость работы, формулируются положения, выносимые на защиту.

Первая глава «Теоретические аспекты проблемы свободы воли» носит теоретический характер. В ней обосновывается понимание проблемы свободы в историко-философском контексте, раскрывается философская

традиция проблемы свободы в 1950^е - 1970^е годы. На данном историческом этапе проблема свободы активно разрабатывается в трудах философов различных направлений: экзистенциализм (К. Ясперс, Ж.- П. Сартр, Н. Аббань-яно), персонализм (Ж. Лакруа, Н. О. Лосский, С. А. Левицкий, Л. Парейсон, Д. Ваттимо), постмодернизм (Э. Левинас). Помимо этого проблема свободы становится важной в трудах мировых политических деятелей (Ф. А. фон Хайек, Г. Маркузе, Д. Ролз, Р. Нозик), а также психоаналитиков (Э. Фромм, Б. Ф. Скиннер). Все это позволяет сделать вывод об актуальности и значительности рассматриваемой нами проблемы свободы для данного исторического периода времени. В самом определении свободы мнения философов расходятся: если Ж.-П. Сартр понимает свободу только в негативном смысле (свобода «от»), то С.А. Левицкий дает два определения свободы: положительное и отрицательное. Двоякое определение этого понятия находим и у Эриха Фромма, хотя оно не совпадает с трактовкой у С.А. Левицкого. Важное место при рассмотрении проблемы свободы отводится в трудах философов данного времени проблеме выбора как главной составляющей самой проблемы свободы (Ж.-П. Сартр, К. Ясперс, Н. Аббаньяно, С.А. Левицкий, Г. Маркузе, Э. Левинас, Э. Фромм). При этом в трудах С.А. Левицкого и Г. Маркузе прослеживается идея о ложности богатства выбора в современную эпоху.

Рассмотрение проблемы свободы представляется философам только в ее конкретном соотнесении с конкретной пространственно-временной реальностью (Ж.-П. Сартр, К. Ясперс, Э. Фромм). Отсюда возникает понятие ситуации, в которой индивид осуществляет свои возможности, что и составляет его свободу. Кроме того, одним из аспектов проблемы выступает разграничение терминов свободы и произвола (К. Ясперс, С.А. Левицкий, Э. Левинас). Причем, все указанные философы признают их полярность и антонимич-ность. В этой связи исследованию подвергается понятие ответственности, без

которого свобода превратилась бы в произвол (Ж. Лакруа, Э. Левинас, Э. Фромм, Б.Ф. Скиннер).

Примечательно, что определение понятия свободы становится более полным при сопоставлении его с другими терминами. Так, в трудах Ж. Лакруа и Э. Левинаса исследуется вопрос об отношениях внутри понятий свободы и счастья, свободы и страдания. Оба философа при этом утверждают, что свобода есть страдание, а не счастье. Кроме того, философы уделяют внимание как основному субъекту ситуации, так и «Другому», выступающему в качестве ограничителя первого или реализатором его свободы (Н. Аббаньяно, Э. Левинас, Э. Фромм и др.). Понимание проблемы свободы у В.С. Высоцкого наиболее тесно соприкасается со взглядами экзистенциалистов и обусловлено в какой-то мере политическим дискурсом своего времени.

Важное место отводится в данной главе изучению основных для исследования понятий: свобода, воля, свобода воли, своеволие. Описывается их функционирование в справочной и теоретической философской литературе и определяются значения, принимаемые в данном диссертационном исследовании. В философии существует несколько определений свободы, воли, свободы воли. Свобода - это категорияя культуры субъектного ряда, фиксирующая возможность деятельности и поведения в условиях отсутствия внешнего целеполагания; возможность поступать так, как хочется; одна из основополагающих для европейской культуры идей, отражающая такое отношение субъекта к своим актам, при котором он является их определяющей причиной и они непосредственно не обусловлены природными, социальными, межличностно-коммуникативными, индивидуально-внутренними или индивидуально-родовыми факторами. Ядром всех рассмотренных определений выступает конкретный субъект, способный совершить акт выбора и достичь поставленной цели. Ключевыми понятиями, определяющими степень свободы личности, становятся понятия цели, мотивов, выбора. Возможность выбора независимо от внешних обстоятельств как раз и делает субъекта сво-

бодным. Эта возможность не противоречит интересам индивида, а, наоборот, объективно соответствует им.

В самом содержании понятия «свобода» внутренне заложен вектор альтернативности, то есть сознательного противостояния социальному давлению: свобода конструируется именно в социальном контексте как результат преодоления несвободы. Наука не признает абстрактной свободы, она всегда конкретна и относительна. Конкретность и относительность определяются объективными условиями и конкретными обстоятельствами.

Понятие свободы активно используется в этической науке. Здесь оно приобретает качественное определение «нравственная свобода» и понимается как возможность и способность человека быть самостоятельной, самодеятельной и творческой личностью, выражать в моральной деятельности свою собственную, подлинно человеческую сущность.

Воля определяется в философии как специфическая способность или сила, «феномен саморегуляции субъектом своего поведения и деятельности» (История философии: Энциклопедия.), «духовный акт, благодаря которому подтверждается некоторая ценность, признанная таковой, или благодаря которому стремятся к ней» (Философский энциклопедический словарь). Главное в волевом акте заключается в осознании ценностной характеристики цели действия, ее соответствия принципам и нормам личности. Воля может быть направлена только на ценное, поэтому она напрямую зависит от индивидуальной субординации ценностей. В отличие от свободы воля - более конкретное понятие, обнаруживающее себя в пределах более конкретной ситуации. В психологии воля понимается как способность человека, проявляющаяся в самодетерминации и саморегуляции им своей деятельности и различных психических процессов. Свобода воли - способность индивида к моральному самоопределению в своих действиях и поступках. Как категория этики свобода воли означает, что, совершая поступок, человек совершает моральный выбор между добром и злом, нравственным и безнравственным. По-

скольку этот выбор зависит от самого человека, последний обладает моральной ответственностью, его действия могут быть поставлены ему в заслугу или вменены в вину. Итак, категория свободы воли предполагает ответственность человека за свои поступки.

Проблема свободы воли, понимаемая как своеволие стала центральным звеном философии экзистенциализма. Термин «своеволие» еще В. Даль (Толковый словарь живого великорусского языка), а за ним С.И. Ожегов и Н.Ю. Шведова (Толковый словарь русского языка) трактуют с негативным оттенком.

Смысл понятия свободы расширяется при его соотнесении с терминами «необходимость», «ответственность», «причинно-следственные связи» и др. Работы современных философов (В.И. Пернацкого, И.А. Егорова, И. Приго-жина и И. Стенгерс, Г.Д. Левина) позволяют в этом плане углубить и расширить обозначенную нами проблему.

Глава заканчивается обоснованием нескольких исходных теоретических аспектов исследования. Излагаются принципы отбора текстов В. Высоцкого для анализа с позиции реализации в них проблемы свободы (тематический, семантический, принцип развивающегося текста); понимание художественного творчества поэта с точки зрения философии поступка; представляется отношение исследователя к проблеме соотношения интерпретации и анализа в процессе изучения художественных текстов.

Во второй главе «Концепция свободы в песнях тюремно-лагерной тематики В.С. Высоцкого» рассматривается проблема свободы в песнях тюремного цикла, а также функционирование «тюремных» мотивов в произведениях, выходящих за рамки данной тематики.

В песнях обозначенного проблемно-тематического круга актуализируется понятие свобода как состояние отсутствия ограничений и принуждения. В данном случае это состояние свободы /несвободы осознается героем в

результате прямого пространственно-временного ограничения его действий - тюремного заключения. В творчестве поэта это период осознания наличия проблемы свободы в мире вообще и во внутреннем мире субъекта, в первую очередь, и попытки преодоления тюремного пространства (побег), во вторую. В то же время необходимо отметить, что это обобщенное понятие свободы на данном этапе творчества поэта не приобретает нравственно-этического оттенка смысла. Свобода в это время предстает в творчестве поэта как вольная, разгульная, разбойничья жизнь. Для героя не существует никаких запретов, здесь свобода обретает значение, близкое по смыслу к понятию своеволие. Герой пытается создать определенный стабильный мир со своими правилами и порядками, которые действительны и единственно возможны сейчас и в будущем. То есть, намечается попытка утвердиться в определенной роли, дающей возможность реализации своеволия, понимаемого героем как истинная свобода, попытка «законсервировать» этот мир, сделать его статичным и неизменным.

Анализ песен В.С. Высоцкого показывает, что тема преступного мира несколько эволюционирует от одного произведения к другому. Герой претерпевает определенные изменения, касающиеся его внутренних убеждений. Если сначала мы видим его улыбающимся, с насмешкой воспринимающим свои разбойные действия, то далее в его характере отчетливо вырисовываются отрицательные черты. Безудержное своеволие героя становится губительным для него самого, обнажая до предела всю низость и пошлость глубин человеческого сознания. Он становится озлобленным и резким, защищая правила преступного мира. Тем самым разрушается представление о преступной жизни как о жизни свободной и правильной, истинной, вскрываются ее недостатки и негативные стороны.

Именно с того момента, когда герой оказывается в тюрьме, он начинает постигать свободу. Эволюция героя осуществляется через запреты тюремного мира на прежние привычные для него поступки (разгул и грабежи),

приходит осознание своей дотюремной жизни как противоречащей определенным канонам нравственности. Герой непроизвольно сопоставляет в сознании три пласта своей жизни: до тюрьмы, в тюрьме, после нее (жить как прежде или нет?). Отсюда начинается движение мысли героя в отношении проблемы свободы в сторону ее углубления и переосмысления с позиций нравственности. Средством возвращения в прежний мир свободы становится для героя побег. Однако это возвращение не столько в старый мир, в котором герой пребывал до ареста, сколько возвращение в новый, преобразованный мир. Эта грань смысла обнаруживается уже в самом названии времени, в которое хочет вернуться герой, - Весна («Весна еще в начале»). Мотив побега является той узловой точкой, из которой начинает свое развитие проблема воли героя, то есть раскрытие конкретного акта, направленного на достижение поставленной героем цели как ценности, а также свободы воли как способности к самоопределению в своих действиях. В ситуации побега герой утрачивает своевольные полномочия (как и в тюрьме). Теперь право решать судьбы людей и его судьбу, в частности, принадлежит его преследователям. Тем самым в рамках оппозиции заключенный - охранник обнаруживается борьба субъектов данной оппозиции за право реализации своей воли, утверждения себя в роли Всевышнего, определяющего порядок и ход вещей.

Ощущение героем душевной пустоты при возвращении из тюрьмы на волю позволяет сделать вывод о том, что объем и степень заполненности пространства вокруг героя не является для поэта показателем его сущностной полноты или ущербности. Внутренний мир героя, его система ценностей определяют в данном случае отношение к миру, к тому или иному пространственно-временному отрезку его жизни.

В третьей главе «Символика самолета, птицы и полета в разработке проблемы свободы» описывается структурно-семантическая модель ПОЛЕТ.

В песнях, объединенных общей семой полет, понятие свободы расширяет свою содержательную сторону. В само определение свободы вкрадывается антиномичное понятие ответственности. Это случай определения через отрицание. Таким образом, исключается возможность интерпретации свободы как своеволия, намечается новая трактовка понятия через ответственность, внутренний нравственный закон. Художественным приемом поэта становится в данном случае гротеск, доходящий до абсурда с тем, чтобы как можно сильнее актуализировать проблему свободы, которая должна стать главным фактором человеческого существования. Понимание счастья у Высоцкого в данном контексте как состояния наивысшей степени свободы не сходится с постановкой этой проблемы в трудах философов-современников поэта, противопоставлявших счастье и свободу и утверждавших, что свободный человек всегда несчастен (Ж. Лакруа, Э. Левинас).

Проблема свободы, возникающая, как правило, в человеческом обществе, раскрывается поэтом в песнях о летчике и самолете на примере неодушевленной техники, и ограничителем этой свободы выступает человек. Такая смысловая насыщенность текста оказалась возможной благодаря используемой поэтом символике образов и возможностью разработки проблемы в пределах нескольких поэтических текстов, объединенных общей семантикой. Свобода в этих песнях граничит со своеволием, с желанием человека подчинить себе самолет, без учета его физических возможностей («Песня самолета-истребителя», «Я еще не в угаре»). Однако начинает звучать мысль о разумной свободе, об учете индивидуальных особенностей не только «Я» героя, но и «Другого», в роли которого выступает самолет. Герой начинает понимать, что его жизнь целиком зависит не только от него самого, от его личной воли, но и от другого субъекта деятельности, с которым он тесно связан. И ограничение личных притязаний, мешающих успешному прохождению испытания самолета, каждого из героев ведет к достижению желаемой цели. Таким образом, встает вопрос о границах свободы, о пределах, которые нель-

зя перейти. Отсюда появляется мысль о свободе и ответственности за свои поступки перед другими.

Стремясь к выработке своего понимания проблемы свободы, Высоцкий выбирает самые необычные и разнообразные сюжеты для своих произведений, поэтому каждый новый текст несет в себе новые грани смысла этой проблемы. Пытаясь абсолютизировать ее, поэт разрабатывает проблему свободы на материале мира природы («Белое безмолвие»). Образ птиц в этом плане становится наиболее удачным воплощением для раскрытия самой сути термина «свобода», так как они - из мира природы, где все законы естественны. Свобода в песне «Белое безмолвие» ассоциируется со свободой поэта, свободой звука вместо безмолвия, свободой горла. Нанизывание символических синонимов в пределах одного текста позволяет раскрывать все новые и новые грани смысла проблемы свободы в творчестве В.С. Высоцкого.

Двухуровневая структура конфликта в песне «Белое безмолвие» (1. тепло ↔ холод (морозы, вьюги); 2. птицы летят на север ↔ птицы должны лететь на юг (свобода / несвобода)) определяет многообразие всевозможных интерпретационных моделей, что позволяет раскрыть самые неожиданные ракурсы в раскрытии проблемы свободы. В данном произведении сомнению подвергаются самые коренные устои жизни, весь ход жизни меняет свои ориентиры вопреки всему. Вырисовывается и третья оппозиция: обычное ↔ необычное (норма - антинорма, предсказуемость - непредсказуемость). Первая часть оппозиции выступает как знак устоявшегося, нормированного, не подлежащего вторжению личного начала и каким-либо новациям уклада жизни. Вторая часть оппозиции олицетворяет собой жизнь, не втиснутую в узкие рамки запретов, традиций, устоев. В ней главное - индивидуальное «Я», которое может поступать вопреки всем нормам и табу во имя утверждения собственного права на поведение по своему усмотрению. Конфликт разрабатывается и в нескольких других вариантах: несчастье ↔ счастье, безмолвие ↔ звук, ночь ↔ день, одиночество ↔ кто-нибудь. Глубокую разра-

ботку получает в тексте образ птиц, выступающих в символическом плане носителями свободного состояния духа.

Четвертая глава «Семантика образов и мотивов, развивающих проблему свободы в песнях В.С. Высоцкого» посвящена изучению функционирования проблемно-тематического поля свободы и выявлению его основных характеристик в пределах различных текстовых реалий.

В ней анализируются тексты, объединенные общим смысловым фоном: борьба героя за свою свободу становится борьбой с условностями социальной действительности и искусственно созданными, чуждыми природе человека, законами. Герой здесь не виновен, а прав в своем стремлении к свободе, в желании проявления своей человеческой индивидуальности. Достижение этой цели перерастает в обличение социальных норм жизни. Здесь лирический герой Высоцкого - человек, пытающийся вырваться из обычных рамок, выйти за горизонт видимых возможностей человека. Эта позиция определяется совокупностью нравственных норм, установок, целей его жизни. В некоторых из рассмотренных нами стихов - песен герой, как правило, либо стоит перед выбором, либо ставит перед собой цели, которые в принципе недостижимы («Горизонт»), что подтверждает его неординарность. Выбор, перед которым стоит герой, заключается в приятии или неприятии предлагаемой системы ценностей, позиции смирения или несмирения.

В процессе развития проблемы свободы в творчестве Высоцкого обнаруживается ее соотнесение с понятием судьбы - случая - Рока. Вторгаясь в жизнь субъекта, случай меняет ее коренным образом. Для Высоцкого отношения между понятиями свобода и судьба обусловливаются их соотношением с понятием правды. Тем самым, выстраивается триада Свобода - Правда -Судьба. Свобода (включая понятие ответственности) есть Правда в высшем своем проявлении. Однако ее истинной реализации подчас мешает конкретный случай, Судьба. Тем самым судьба у Высоцкого выступает в качестве

силы, регулирующей наличие правды и лжи в мире, а значит, и степень свободы каждой личности.

Прослеживая динамику развития темы судьбы, отметим, что в песнях тюремно - лагерной тематики вторжение случая в художественный мир поэта маркируется словами «внезапно», «вдруг», что подчеркивает его стихийность и непредсказуемость. Случай - судьба врывается в разгульную жизнь героя -разбойника, определяя его заключение в тюрьму («И вдруг приходят двое / С конвоем, сконвоем: / "Оденься, - говорят, - и выходи!"»; «Весна еще в начале»), он же диктует поведение героя в тюрьме («И вдруг - как нож мне в спину - / Забрали Катерину, - / И следователь стал меня главней»; «Весна еще в начале»), решает исход побега («Зэка Васильев и Петров зэка», «Был побег на рывок»). В борьбе между человеком и самолетом Судьба решает ее результат («Две песни об одном воздушном бое», «Я еще не в угаре…»), она решает, кто должен остаться живым на войне («Песня о погибшем летчике»). В последней песне намечается робкая попытка противостоять судьбе: «Я случайно вернулся // Ну а ваш - не сумел». В песне «Белое безмолвие» судьба - это уже не Рок, преследующий человека, а истинное внутреннее существо жизни, определяющее ход жизни индивида. В данном случае человек не противится ей, а подчиняется ее зову.

В основе каждой проанализированной нами песни лежит скрытая или явная оппозиция, которая является ключом к смыслу всей песни. Через эту оппозицию вскрывается вся внутренняя сущность стихотворения. В большинстве случаев она строится на противопоставлении «Я» лирического героя и окружающего его мира или «Другого», которым его пытаются заменить (маски, микрофон). Вырисовываются две линии противопоставления: «Я» ↔ окружающая действительность и «Я» ↔ «Другой». В первом случае речь идет о своеобразии восприятия действительности лирическим героем, во втором - о внутренних нравственных принципах этого героя, главными из

которых является стремление к полной нравственной свободе, проявление своей воли.

Говоря о своеобразии восприятия лирического героя В. Высоцкого, необходимо отметить, что основной формулой отношений между героем и действительностью является формула «все не так» («Моя цыганская»). Герой Высоцкого не удовлетворен тем, что его окружает в действительности. Ни одна из ипостасей реального мира не может вызвать чувство одобрения и удовлетворения у героя.

Стремление к свободе воли, выражаемое оппозицией «Я» ↔ «Другой», подчеркивает основной нравственный принцип героя - нежелание быть «как все», желание проявления своего собственного «Я», идти по собственному пути («Чужая колея», «Моя цыганская», «Горизонт»). В связи с этим в творчестве Высоцкого возникает мотив дороги, символизирующей собой жизненный путь героя. Этот мотив раскрывается в полной своей сущности в оппозиции «есть» - «надо», т.е. автор рисует картину того, что требуют его нравственные установки и цели («Горизонт»).

Основные ограничения для героя в поэтическом мире Высоцкого вербализуются в понятиях линии, круга, номера, традиции, запрета. Данные понятия символизируют собой предлагаемое герою в качестве основного и единственно возможного пространства жизненного существования. Однако герой Высоцкого через ситуацию выбора в силу поставленных перед собой нравственных целей не принимает эти правила. С линии он всегда пытается свернуть («Горизонт», «Бег иноходца», «Чужая колея»), а не ехать по прямой, проторенной дорожке, круг он пытается разорвать, разомкнуть, предоставив себе тем самым свободу жизни («Маски», «Охота на волков», «Конец «Охоты на волков», или Охота с вертолетов»).

Все сказанное выше говорит об активной жизненной позиции лирического героя В.С. Высоцкого. Герой находится в постоянном движении. Про-

тивоположное состояние - неподвижность - является для него синонимом смерти.

Важными в раскрытии проблемы свободы стали песни В.С. Высоцкого «Охота на волков», «Конец «Охоты на волков», или «Охота с вертолетов» и «Памятник». Они вобрали в себя основное содержание понятия «свобода», которое в той или иной мере встречалось в других песнях и стало своеобразным итогом развития проблемы. Так, в «Охоте на волков» данная проблема находит свое выражение в мотиве ограничения свободы героя, который встречаем во всех других песнях данного круга. Герою свыше навязывается существование в определенных рамках: в ткани самого произведения создается замкнутый круг, который вербально выражается в понятиях «номера», «традиции», «запрета», включающих в себя смысл упорядоченности. Но герой из-за «жажды жизни» выходит за пределы ограничения, провозглашая свободу проявления своей индивидуальности. В «Памятнике» проблема свободы представляется на качественно новом уровне: герой после смерти испытывает чувство своей не-свободы, потому что он «всажен» «в обычные рамки». Борьба за свободу при жизни, которой посвятил себя герой, обернулась не-свободой после смерти. Памятник, поставленный герою, всем своим существом опровергает самую главную идею всей его жизни - свобода воли отдельной личности и человечества в целом.

В заключении подводятся общие итоги работы.

По теме диссертационного исследования опубликовано семь работ:

1. Солнышкина Е.И. О позиции лирического героя В.С. Высоцкого (тези
сы) // III Всероссийская научно-практическая конференция "Актуальные
проблемы общей и адыгской филологии". Материалы конференции. -
Майкоп: АГУ, 2001. - С. 146 - 147.

2. Солнышкина Е.И. Лирический герой Высоцкого и его отношение к ок
ружающему миру // Лингвистические и эстетические аспекты анализа

текста и речи. Сб. ст. Всероссийской (с международным участием) научной конференции. В 3-х томах. Т. 1. Соликамск, 2002. - С. 434 - 440.

3. Солнышкина Е.И. Проблема свободы в стихотворении В.С. Высоцкого
«Дайте собакам мяса» // Теоретические и методические исследования в
области педагогики, психологии и гуманитарных наук: Сб. науч. мате
риалов. - Невинномысск: НГГТИ, 2002. - С. 141 - 144.

4. Солнышкина Е.И. Тема свободы в стихотворении В.С. Высоцкого «Охо
та на волков» // Филологические науки. Актуальные проблемы филоло
гии и журналистики: Материалы 46 - 47 научно - методических конфе
ренций (апрель 2001 - 2002 г.). Ставрополь: СГУ, 2003. - С. 215 - 216.

5. Солнышкина Е.И. Концепция свободы в песнях тюремно-лагерной те
матики В.С. Высоцкого // Антропоцентрическая парадигма в филологии:
Материалы международной научной конференции. Ч. 1. Литературове
дение. - Ставрополь, 2003. - С. 322 - 325.

6. Солнышкина Е.И. Конфликтность как принцип реализации проблемно-
тематического потенциала текста (На примере анализа «Песни летчика»
и «Песни самолета-истребителя» В.С. Высоцкого) // Владимир Высоц
кий: взгляд из XXI века (Материалы третьей международной научной
конференции. 17 - 21 марта 2003 года). - М.: ГКЦМ В.С. Высоцкого,
2003.-С. 220-226.

7. Солнышкина Е.И. Судьба и свобода в песенном творчестве В.С. Высоц
кого // Актуальные проблемы гуманитарных наук. Материалы межвузов
ской научно-практической конференции. Ставрополь, 2004. - С. 158 -
161.

Общая характеристика работы.

С древних времён человечество осознаёт себя в пространственно-временном континууме, понятие которого имеет глубокие основания и в языке. Язык как одно из важнейших явлений цивилизации пронизан пространственными координатами и наполнен лексикой с пространственным значением. Особенно важно заметить, что появление локативов относится к самым ранним этапам развития языка, поскольку пространственные характеристики (к ним составители «Философской энциклопедии» относят места объектов («точки» пространства), расстояния между местами, углы между различными направлениями, в которых располагаются объекты) лежали в основе представлений о мире древнего человека и были жизненно важной информацией (недаром развивались такие области знания, как геометрия, астрономия, география и др.). Как справедливо замечает Ю. С. Степанов, концепт «пространство», наравне с концептом «время», конституирующий константу «Мир», является понятием большой степени общности и абстракции. Эти базовые понятия науки, философии и культуры, связанные с разного рода ассоциациями и сложным взаимодействием с другими концептами, являются функционально значимыми и в лингвистическом плане.

«Семантическое сближение концептов пространства и времени в языке является довольно распространенным явлением. Их тесное взаимодействие закреплено и мифопоэтическими традициями, в которых идея единства пространства и времени соотносится с образом круга, символа целостности и гармонической завершённости»¹. В нашем исследовании они представлены в терминах концептов, образующих отдельные самостоятельные лексико-семантические поля. Лексическое поле локальности многомерно, объемно. Его организуют упорядоченные классы, лексические парадигмы разного типа, структурирующие семантическое поле по вертикали и по горизонтали. Ядро лексического поля (его семантическую доминанту) образует лексическая единица, выражающая общее инвариантное значение, — многозначное слово «место».

Реальное пространство как форма существования материи едино, но средства его презентации в разных языках отличаются в концептуальном аспекте, т.е. локативы могут выступать материалом для выявления языковой картины мира. Говоря о языковой картине мира, лингвисты чаще всего подразумевают лексический уровень, точнее, процесс номинации, который включает и словообразование (Ю. Д. Апресян, 1995). Изучение презентации в языковой картине мира лексики с пространственным значением в аспекте словообразования является недостаточно изученным. Так, существуют отдельные работы, посвященные изучению разных свойств и аспектов локативов - например, в польском языке (Н. А. Янко-Триницкая, 1989),

Топоров Т.В. Семантическая структура древнегерманской модели мира. — М., 1994.

описанию концепта «пространство» в фольклорном и индивидуально-авторском текстах (Т. С. Соколова, 1990), концепта «путь-дорога» в русском языке и в текстах русской литературы (Н. Д. Арутюнова, 1999), взаимосвязи когнитивных структур пространства и времени в естественном языке (А. В. Кравченко, 1989), лексико-семантического поля локальности (З. Г. Киферова, 1990), общей характеристике языковых средств обозначения пространственных значений как на уровне слова, так и на уровне структуры предложения (В. Г. Гак).

Кроме того, словообразовательная категория как одна из комплексных
единиц словообразования является не изученной в современном
языкознании; не исследованы как теоретические аспекты этого вопроса, так и
набор словообразовательных категорий в конкретных этнических языках.
Существуют следующие работы: докторская диссертация В. М. Грязновой,
посвященная изучению словообразовательной категории

наименований лиц в русском литературном языке

XIX-XXвв., кандидатская диссертация её ученицы Т. Г. Борисовой, посвященная изучению словообразовательной категории вещественных имен существительных с мутационным словообразовательным значением в современном русском языке.

Актуальность темы исследования, таким образом, связана как с необходимостью систематизации и квалификации параметров и свойств такого многомерного понятия, как «словообразовательная категория локативности» в русском и английском языках, так и с возможностью вовлечения этого понятия в сферу социокультурной репрезентации.

Актуальность темы естественным образом предполагает и научную новизну исследования, которая состоит, во-первых, в анализе разноязыкового фактического материала, сгруппированного на основе общности его категориальных словообразовательных свойств; во-вторых, в классификации и квалификации этого материала в соответствии с его структурно-семантическими и лингвокультурологическими признаками; в-третьих, в выявлении универсального фонда формул словообразовательных моделей, типов, категорий, объективирующих лексико-семантическое поле локативности.

Цель работы - исследование словообразовательной категории локативности с учетом выяснения её универсальных, специфических и лингвистических признаков в русской и английской деривационных системах.

Достижение данной цели требует от нас постановки и решения научно-исследовательских задач такого рода:

-установление лексико-тематических и лексико-семантических групп локативов-субстантивов, репрезентирующих словообразовательную категорию локативов;

- выделение и описание способов словообразовательной объективизации
локативной семантики на материале субстантивов;

-анализ частных словообразовательных подкатегорий, организующих словообразовательную категорию локативности;

- представление типовых семантических дефиниций, определяющих
сущностные понятийные признаки структурных составляющих
словообразовательной категории локативности;

-выявление универсальных и специфических когнитивных характеристик словообразовательной категоризации локативов-субстантивов в лексико-семантическом поле локативности русского и английского языков. Объект исследования - однословные мотивированные имена существительные русского и английского языков с семантикой локативности в их прямых значениях.

Предмет исследования - универсальные и специфические семантические, структурные и когнитивные характеристики субстантивов со значением локативности, рассматриваемых в рамках такой комплексной единицы словообразования, как словообразовательная категория.

Материалом исследования являются извлеченные на основе сплошной выборки отсубстантивные, отадъективные, девербативные однословные субстантивы-локативы с семантикой «пространство», «территория», «сооружения». Произведена полная выборка имен существительных с локативным значением в следующих словарях и справочных изданиях второй половины XX столетия: 1). Словарь современного русского литературного языка. - АН СССР. Ин-т русского языка. - М. - Л., 1948 -1965.-Т. 1 - 17; 2). Словарь русского языка. В 4 т. / Гл. ред. А.П.Евгеньева. 2 -е изд., испр. и доп. - АН СССР. Ин-т русского языка. - М.,1981-1984. - Т. 1-4; 3). Словарь русского языка / Под ред.С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой. - М., 1994; 4). Словарь иностранных слов / Под ред. А. Г. Спиркина, И. А. Акчурина, Р. С. Карпинской. - М., 1979; 5). Советский энциклопедический словарь. - М., 1992; 6). Оксфордский русско-английский словарь. - Симферополь: «Реноме», 2001; 7). The Oxford Russian Dictionary / edited by Paul Falla. - Moscow, 1999; 8). Oxford Advanced Learner's Dictionary of Current English / edited by A. S. Hornby. - Oxford University Press; 9). Oxford Advanced Learner's Dictionary of Current English / edited by A. S. Hornby. - Ставрополь, 1992. т 1 - 3; 10). Англо-русский словарь / Под ред. В. К. Мюллера - М., 1992; 11). Большой англо-русский словарь. В 2-х т./ Под общ. Рук. И.Р.Гальперина. - М.: «Советская Энциклопедия», 1972. Также привлекались идеографические словари: 1). Roger's Thesaurus, 1986; 2). Лексическая основа русского языка: Комплексный учебный словарь / Под ред. В. В. Морковкина. - М.: Рус. яз., 1984. Объем выборки составил 2.500 единиц.

Методы исследования.

В данной работе в качестве основных методов исследования используются: описательный метод, предполагающий сравнение и анализ языковых явлений в рамках словообразовательной категории локативности;

типологический метод, позволяющий квалифицировать тематические словообразовательные группы; метод компонентного анализа в специфическом словообразовательном преломлении; количественный метод.

Теоретической основой исследования послужили исследования по теоретическим вопросам значения лексико-семантического поля Ю.Д. Апресяна, Л. М. Васильева, Ю. Н. Караулова, Л. А. Новикова, А. А. Уфимцевой, Д. Н. Шмелева, Г. С. Щура и других, работы по вопросам словообразования Е. А. Земской, Г. О.Винокура, И. О. Улуханова, М. В. Панова, В. В. Виноградова, E. С. Кубряковой, М. Ю. Всеволодовой, М. Докулила, В. М. Грязновой, З. М. Волоцкой, М. З Котеловой, исследования по лингвокультурологии и когнитивной лингвистике Ю. С. Степанова, Б. Уорфа, Г. Федотова, А. Вежбицкой, А. А. Мельниковой, Н. И. Сукаленко, Дж. Лакоффа.

Теоретическая значимость работы заключается в разработке типологии субстантивов с локативным значением по данным словообразования в сфере соответствующего лексико-семантического поля, выявлении и описании универсальных характеристик словообразовательной категории локативности в русской и английской деривационных системах.

Практическая значимость работы.

Сформированные в диссертации положения могут использоваться в процессе вузовского преподавания таких разделов языкознания, как «Семасиология», «Словообразование», «Теория языка», «Теория перевода», в том числе, в процессе преподавания спецкурсов по словообразованию, когнитивной лингвистике, лингвокультурологии в высших учебных заведениях, в работе со студентами-дипломниками и аспирантами, в процессе повышения квалификации учителей средних школ.

На защиту выносятся следующие положения:

1. В связи с тем что в любом конкретном языке наиболее самобытной,
устойчивой,     неподвластной    инокультурным     воздействиям     является
грамматика (в нашем случае такая её часть, как словообразование), то
грамматика    должна    быть    в    фокусе    исследовательских    интересов,
ориентированных     на     вычленение     и     систематизацию     этнического
мировидения того или иного народа.

2. В моделях, формах и средствах грамматики оформляется принятый
на   национальном    уровне    фонд    формул    (в    нашем    случае    формул
словообразовательных    моделей,    типов,    подкатегорий    и    категорий),
объективно      фиксирующий      этнический      опыт      и      выполняющий
аксиоматическую функцию.

3. Состав, структура словообразовательных категорий, выражаемые

ими значения в разных этнических языках (русском и английском) могут подвергаться типологическому исследованию с целью выявления и описания универсального грамматического набора. Предпосылкой этому служит общность способов словообразования обоих языков, т.е. их типологическая близость.

4. Словообразовательная категория локативности в русском и английском языках формируется тремя словообразовательными подкатегориями: 1) словообразовательной подкатегорией «Пространство» со значением «территория, не имеющая определенных границ, которую можно окинуть взглядом, чаще не освоенная человеком, как земная, так и воздушная и водная»; 2) словообразовательной подкатегорией «Территория» со значением «ограниченная территория, имеющая определенные границы, являющиеся результатом какой-либо деятельности человека, преимущественно земная»; 3) словообразовательной подкатегорией «Сооружения (вместилища событий)» со значением «помещение, которое постоянно и/или сейчас характеризуется по процессуальному или результативному признаку, названному мотивирующим словом». В организации словообразовательной категории локативности и в русском, и в английском языках наблюдаются сходные прототипические эффекты: «лучшими» представителями словообразовательных категорий являются названия земных пространств, как неограниченных, так и ограниченных (территориально и функционально).

5. Исходной словообразовательной подкатегорией для обоих языков является словообразовательная подкатегория со значением «Пространство», которая мотивирует остальные словообразовательные подкатегории по принципу фамильного сходства. В то же время данная словообразовательная подкатегория менее активно вербализуется средствами грамматики. Наиболее актуальной для современного русского человека является словообразовательная подкатегория «Территория», а для англичанина -словообразовательная подкатегория «Сооружения (вместилища событий)».

Апробация работы.

Основные положения диссертации были изложены на 48 - 49 научно-методических конференциях преподавателей и студентов «Университетская наука - региону» (Ставрополь, 2003, 2004), международной научно-практической конференции «Русский язык на Северном Кавказе» (Пятигорск, 2002) и региональной научно-практической конференции «Русский язык и региональная языковая культура: история и современность» (Ставрополь, 2003). По теме исследования имеется 6 публикаций.

Структура диссертации отражает логику анализа исследуемого материала. Работа состоит из введения, трех глав, заключения, библиографии, списка словарей. Объем — 219 страниц машинописного текста.

Краткое содержание диссертации.

Во введении обосновывается актуальность темы диссертации, её научная новизна, определяются объект и предмет исследования, его цель и задачи, характеризуется научное состояние рассматриваемых проблем, конкретизируются основные посылки работы, мотивируется теоретическая и практическая значимость результатов диссертации, даётся справка о её апробации.

Первая глава «Общая характеристика локативов как предмета исследования и терминологии работы» состоит из двух параграфов:

1. «Словообразовательная категория как объект лингвистического описания»; 2. «Лексико-семантическое поле в соотношении со словообразовательной категорией локативности». В данной главе анализируются позиции отечественных и зарубежных лингвистов по проблемам сущности и содержания понятий: категория, языковая категория, словообразовательная категория, словообразовательная подкатегория, словообразовательный тип, морфонологическая модель, словообразовательная система, словообразовательное значение, мотивированность, словообразовательный тип, словообразовательная регулярность, продуктивность, способ словообразования, лексико-семантическое поле, лексико-семантические группы, лексико-тематические группы, ядерная зона лексико-семантического поля локативности.

Термин «словообразовательная категория» (СК) появился в середине XX века в связи с началом разработки теории русского словообразования. Впервые им пользуется, хотя и неоднозначно, В.В. Виноградов (1952). В 60-х годах XXв. словообразовательные категории рассматриваются рядом ученых на материале древнерусского языка и квалифицируются как категории отвлеченного действия, субъекта действия, объекта (результата) действия, места действия и понимаются как совокупности словообразовательных типов (СТ), имеющих одно и то же словообразовательное значение (Ю. С. Азарх, 1984). Параллельно термин «словообразовательная категория» был использован М. Докулилом в начале 60-х годов ХХ века (М. Докулил, 1962). До сих пор в литературе вопроса нет единого понимания сущности этого понятия.

В 80-х-90-х гг. XX века проблематика словообразовательной категории разрабатывается в трудах В.М. Грязновой. На материале словообразовательной категории лица автор исследовала когнитивные, структурно-семантические характеристики словообразовательной категории лица, выявила существенные статусные, функциональные, структурные и антропоцентрические параметры данной словообразовательной категории и её взаимодействие с иными категориями.

Вслед за В.М. Грязновой словообразовательную категорию мы представляем как совокупность мотивированных слов разных способов и

типов словообразования, разных по частеречной принадлежности мотивирующего слова, которые содержат общий словообразовательный компонент, выраженный в форманте. В пределах словообразовательной категории наблюдается чередование как словообразовательных формантов, так и частеречной принадлежности мотивирующих слов. Мотивированные наименования, входящие в словообразовательную категорию, могут различаться типами своих семантических соотношений с мотивирующими словами. В данной работе исследуется словообразовательная категория локативных имен, в которую при изложенном понимании СК и указанном ограничении материала (в качестве мотивированных рассматриваются имена существительные) входят, например, такие слова, как прядильня- фабрика, изготовляющая пряжу; черничник- место, поросшее черникой; Поволжье-местность вдоль Волги; булочная- помещение, где продают хлеб; каменоломня- место, где добывают камень и др.

В зависимости от вида типичного семантического компонента, который
может осложнять общий семантический компонент «локативность»,
выделяются словообразовательные подкатегории, объединяемые частным
словообразовательным значением. В зависимости от частеречной
принадлежности мотивирующего слова и типа форманта внутри той или
иной словообразовательной подкатегории выделяются деривационные
классы, объединяемые тождеством частеречной принадлежности
мотивирующего слова, типа форманта и частным словообразовательным
значением. Внутри деривационного класса выделяется

словообразовательный тип, который определяется с учётом внешних (формальных) и внутренних (семантических) признаков мотивированных слов.

Общую часть словообразовательной семантики локативных существительных составляют следующие интегральные семы: родовая сема «локативность», категориальная словообразовательная сема «презентность или перфектность». Интегральные семы служат для объединения изучаемых языковых единиц. Сема «локативность» является наиболее обобщенной среди интегральных сем. Если сема «презентность и/или перфектность» присуща только мотивированным наименованиям с локативным значением, то сема «локативность» характерна для всего поля локативности, независимо от мотивированности/немотивированности существительных, её составляющих. По своей функции сема «локативность» и сема «презентность и / или перфектность» одинаковы (это интегральные семы), а по рангу сема «локативность» рассматривается нами как сема более высокого уровня обобщения. Определяем сему «локативность» как классему, а сему «презентность и/или перфектность» как архисему.

В нашем материале мы произвели объединение индивидуализирующих компонентов на основании смысловой близости и выделили следующие дифференциальные компоненты более обобщенного характера: «пространство», «ограниченное пространство» («территория»), «сооружения как событийно ограниченное пространство» («вместилища событий»).

Выделенные дифференциальные компоненты мы определяем как квалификационные, дающие локативности общественно значимую квалификационную характеристику. Квалификационные дифференциальные семы репрезентируют ту или иную разновидность общего словообразовательного значения локативности, представляют собой то или иное частное словообразовательное значение локативности. Необходимо отметить, что квалификационный дифференциальный компонент выделяется на тематическом основании и является тематическим. Он может содержаться в словообразовательной семантике личного имени, одновременно в лексической и словообразовательной семантике.

Таким образом, наличие или отсутствие, а также семантизация одной из квалификационных дифференциальных словообразовательных сем служит основанием для разграничения единой словообразовательной категории локативности на словообразовательные подкатегории. В соответствии с этим в русском и английском литературных языках конца XX начала - XXI вв. выделяются следующие словообразовательные подкатегории:

1. Словообразовательная подкатегория (СПК) локативных имен
существительных с дифференциальным компонентом «неограниченное
пространство»;

2. Словообразовательная подкатегория (СПК) локативных имен с
дифференциальным компонентом «ограниченное пространство
(территория)»;

3. Словообразовательная подкатегория (СПК) локативных имен с
дифференциальным компонентом «территория (сооружение) - артефакт,
вмещающая какое-либо событие».

В дальнейшем данные СПК называются кратко: СПК со значением «пространство», СПК со значением «территория», СПК со значением «сооружения (вместилища событий)».

Каждая СПК в зависимости от части речи мотивирующего слова и типа форманта может включать в свой состав различные деривационные классы.

В работе исследуется содержание и организация словообразовательной семантики мотивированных наименований различных словообразовательных подкатегорий, формирующих словообразовательную категорию локативности: их специфика, черты сходства и различия. Состав, организация, содержание словообразовательной категории локативности сопоставляется с составом, организацией и содержанием лексико-семантического поля локативности. На основе идеографических и семантических словарей нами выделены функциональные сферы ядерной зоны лексико-семантического поля локативности, в которых произведена дальнейшая дифференциация по тематическому и лексико-семантическому признаку.

Во второй главе «Категория локативности в русской деривационной системе (описательный аспект анализа)» описывается словообразовательная категория локативности в русском языке. На основе данных картотеки автор приходит к выводу, что в данную

словообразовательную категорию входят все три основные подкатегории локативов - со значением «пространство», «территория» и «сооружения-вместилища событий». Каждая словообразовательная подкатегория дифференцируется на деривационные классы в зависимости от типа форманта и принадлежности к той или иной части речи мотивирующего слова.

В частном деривационном классе (ДК) происходит дальнейшая дифференциация в зависимости от:

а) конкретного отношения между мотивирующим словом и формантом (в результате выявляются частные словообразовательные значения). Например, в рамках СПК «Сооружения как вместилища событий» в деривационном классе V +^{^} в зависимости от вида отношения между мотивирующим словом и формантом выделяются дериваты со значением «Жилище человека», «Жилище животных», «Учреждения по виду общественной деятельности, которая в них совершается»;

б) конкретного форманта в рамках данного способа словообразования. Так, в рамках СПК «Сооружения как вместилища событий» в ДК V + ^{^}, выделяются следующие словообразовательные модели: V + -тель; V + -тор; V + -л(о); V + -ок и т.п.

Для удобства и компактного изложения материала в данной главе деривационные классы описываются первоначально в рамках способов словообразования, а затем объединяются по дифференциальному семантическому признаку «Пространство»// «Территория» // «Сооружения».

Словообразовательная подкатегория со значением «Пространство» представлена двумя разрядами, выделенными по типу словообразовательного форманта: 1)локативами, входящими в суффиксальный способ словообразования. Сюда входят четыре деривационных класса: а) один V + ^{^} (просека Ǿ очищенная от деревьев полоса в лесу, служащая границей участка, дорогой), б) три S + ^{^} (брусничник - место, поросшее брусникой, коноплище - участок, засеянный коноплёй, низина - низменное место); в) один Adj + ^{^} (ширь - обширное пространство); 2) локативами, входящими в префиксально-суффиксальный способ образования. Сюда входят 12 деривационных классов модели ~" + S + ^{^} : взгорбок- небольшой хребет, заболотье- местность за болотом, межгорье -территория, расположенная между двумя горами, перелесье -участок молодого леса между большими лесными массивами и т. д.

Всего в объективации такой функциональной сферы локативности, как «Пространство», в русском языке участвуют 16 словообразовательных моделей различной степени продуктивности, входящих в суффиксальный или префиксально- суффиксальный способ словообразования. В данной СПК отсутствуют локативы, относящиеся а) к префиксальному способу, б) к способу сложения, в) к субстантивации.

Наиболее частотной мотивирующей базой в процессе семантизации функциональной сферы «Пространство» является субстантивная база, из 16

словообразовательных моделей она представлена в 14 словообразовательных моделях.

Центр СПК со значением «пространство» составляет разряд локативов, входящих в префиксально-суффиксальный способ словообразования, который представлен деривационным классом -+S+^{^}: за- + Ѕ + -j-: загорье; пере- +Ѕ +-ок: перелесок; по- +Ѕ+ -j-: побережье; под- + Ѕ + -j-: подстепье; пред - + Ѕ + -j-: предгорье; при- + Ѕ + -j-: приморье.

К нему примыкает разряд локативов, входящих в суффиксальный способ словообразования, который представлен деривационным классом

S + ^{^} (S + -ник: калинник, S + -ищ (е): картофелище, S + -ин (а): ложбина).

Сопоставление тематических и лексико-тематических классов функциональной сферы «Пространство» с деривационными классами СПК «Пространство» показывает, что средствами словообразовательных моделей объективируется только часть семантики указанной функциональной сферы поля локативности, а именно: преобладает категоризация средствами словообразования такой лексико- тематической группы, как «Участки земной поверхности», в её частных группах (по мере убывания): а) «рельеф местности» (все 12 моделей типа - + Adj + ^{^}, одна модель типа S + ^{^}:-ин-), б)«участки растительности» (две модели типа S + ^{^}: -ник, -ище), в) «общие обозначения» (V + ^{^}: Ǿ).

Наиболее активным словообразовательным средством категоризации функциональной сферы «Пространство» поля локативности в русском языке является модель +Ѕ+^{^} с частным словообразовательным значением «рельеф местности».

Словообразовательная подкатегория со значением «Территория» представлена четырьмя разрядами, выделенными по типу словообразовательного форманта:

1. Локативами, входящими в суффиксальный способ словообразования.
Сюда входят 17 деривационных классов:

а) восемь классов модели V+^{^} (зимовка-место или помещение, где зимуют,
живут или останавливаются люди, вход - место для прохода внутрь чего-
либо, поселок - небольшой населенный пункт, расположенный недалеко от
города или основного селения и т. п.;

б) шесть классов модели S + ^{^} (гадюшник - место, кишащее гадюками,
нерестилище -место нереста рыбы, патриархия - церковная область,
подчиненная патриарху, лимонарий - питомник, в котором выращиваются
лимоны и т. п.);

в) три класса Adj + ^{^} (Оренбуржье, Полтавщина, Курилы).

2. Локативами, входящими в префиксально-суффиксальный способ
словообразования. Сюда входят 14 деривационных классов:

а) 10 классов модели - + S + ^{^} (Заволжье, Подунавье, Предкарпатье,
Приэльбрусье и т. п.);

б) два класса модели - + Adj + ^{^} (Заполярье, Приполярье);

в) два класса модели - + V + ^{^} (окосье - нескошенные участки на скошенном лугу, проталина - место, где стаял снег, и открылась земля).

3. локативами, входящими в способ сложения. Сюда входят 10
деривационных классов:

а) три деривационных класса модели Ѕ + -о- + Ѕ (лесотундра, полуостров,
Волгоград);

б) два деривационных класса модели Adj + -о- + Ѕ (сейсмостанция,
Белоозеро);

в) три деривационных класса модели связанный компонент + связанный
опорный компонент (космодром, картотека, Казахстан);

г) один деривационный класс модели Ѕ + -о- + Ѕ + ^{^} (холмогорье,
Волгокамье);

д) один деривационный класс модели Adj + -о- + Ѕ + ^{^} (Черногория,
Криворожье).

4. Локативами, входящими в префиксальный способ. Сюда входят 5
деривационных классов модели - + Ѕ (Причернозёмье, Прикаспий,
субтропики, подтропики, Замоскворечье, Предкавказ).

Всего в объективации такой функциональной сферы локативности, как «Территория», в русском языке участвуют 46 словообразовательных моделей различной степени продуктивности, входящих в суффиксальный, префиксально-суффиксальный, префиксальный, сложение основ и слов способов словообразования. В данной словообразовательной подкатегории отсутствуют локативы, относящиеся к способу субстантивации.

Наиболее частотной мотивирующей базой в процессе семантизации функциональной сферы «Территория» является субстантивная база, из 46 словообразовательных моделей она представлена в 25 словообразовательных моделях.

Центр словообразовательной подкатегории со значением «Территория» составляет разряд локативов, входящих в префиксально-суффиксальный способ словообразования, который представлен деривационным классом - + S + ^{^} (прежде всего продуктивные модели: за- +Ѕ + -j-: Забайкалье; по- + Ѕ + -j: Поволжье; пред- +Ѕ + -j-: Предкарпатье; под- +Ѕ + -j-: Подказанье; при- +Ѕ+-j-: Приамурье). К нему примыкают два разряда локативов: а) входящих в суффиксальный способ словообразования, который представлен деривационным классом Ѕ+^{^} (Ѕ + -иj-: сатрапия, Ѕ + - ище: логовище; Ѕ + - арий: фазанарий; Ѕ + - ище^²: пепелище); б) входящих в префиксальный способ словообразования, который представлен деривационным классом + Ѕ (при- + Ѕ: Прикаспий; суб- + Ѕ: субарктика; под- + Ѕ: подтропики; пред- + Ѕ: Предальпы).

Сопоставление тематических и лексико-тематических классов функциональной сферы «Территория» с деривационными классами СПК «Территория» показывает, что средствами словообразовательных моделей объективируется только часть семантики указанной функциональной сферы поля локативности; преобладает категоризация средствами словообразования такой лексико-тематической группы, как «ограниченное пространство

общего и природного характера» в её частной группе «ограниченное пространство, выделяемое по какому-либо внешнему признаку» (все 12 моделей типа + Ѕ + ^{^}; все модели типа + Adj + ^{^}; все модели типа + V + ^{^}; все пять моделей типа + Ѕ; одна модель типа Adj + ^{^}; четыре модели разных моделей сложения слов и основ). Также активно средствами словообразования заполняется лексико-тематическая группа «ограниченное пространство, представляющее продукты деятельности человека» в её частной группе «территории, являющиеся поселенческими, территориальными единицами» (пять СТ типа V + ^{^}; и один СТ типа Ѕ + ^{^}; два способа сложения).

Наиболее активным словообразовательным средством категоризации функциональной сферы «Территория» поля локативности в русском языке является модель + Ѕ + ^{^} с частным словообразовательным значением «ограниченное пространство, выделяемое по внешнему признаку».

Словообразовательная подкатегория со значением «Сооружения» представлена тремя разрядами, выделенными по типу словообразовательного форманта:

1) Локативами, входящими в суффиксальный способ словообразования. Сюда входят 25 деривационных классов:

а) шестнадцать V + ^{^} (гранильня - гранильная мастерская, спальня - комната,
предназначенная для сна, бойня - производственное предприятие по убою
скота и первичной обработке туш,   вытрезвитель-медицинский пункт для
вытрезвления, зимовник-помещение для зимнего хранения ульев с пчёлами,
отстойник-бассейн   или   резервуар,   в   котором,   отстаиваясь,   очищается
жидкость, садок- помещение для содержания, разведения или откорма
мелких животных и птицы, изолятор - особое помещение для больных или
других    лиц,    нуждающихся    в    изоляции,    замерзаловка-холодный    зал
кинотеатра, стойло - огороженное место в конюшне, хлеву, училище -
учебное заведение, школа обычно какого-либо специального назначения,
жилище- помещение для жилья: дом, квартира);

б) семь Ѕ + ^{^} (коровник - помещение, хлев для коров и быков, рудник -
предприятие по добыче руды, свинарня -специальное здание для содержания
свиней, сырня- предприятие, где изготавливают сыр, лекторий- помещение
для чтения публичных лекций, кочегарка- место, где работают кочегары);

в) два Adj + ^{^} (светлица - небольшая светлая комната в верхней части дома,
лечебница - лечебное заведение специального назначения).

2. Локативами, входящими в такой словообразовательный способ, как субстантивация. Среди них могут быть выделены три типа:

а) название помещения по совершаемому в нем действию: приемная -
комната, в которой принимают или в которой посетители ждут приема;

б) название помещения по лицу, для которого оно предназначено:
учительская — помещение для учительского коллектива;

в) название помещения по характерному для них предмету: ванная -
комната, в которой принимают ванну.

3. Локативами, входящими в способ сложения. Сюда входят 5 деривационных классов:

а) S + -o- + S подчинительного характера(овощехранилище - помещение,
склад для хранения овощей и корнеплодов);

б) Adj + -o- + S подчинительного характера (сейсмостанция -
сейсмическая станция);

в) связанный компонент + - о- + S подчинительного характера
(кинотеатр-помещение для публичной демонстрации кинофильмов);

г) связанный компонент + связанный опорный компонент
(библиотека- помещение для хранения коллекций книг);

д) S + -o- + V + н(я) (пивоварня -пивоваренный завод).

Всего в объективации такой функциональной сферы локативности, как «Сооружения», в русском языке участвуют 33 модели различной степени продуктивности, входящие в такие способы словообразования, как суффиксальный, субстантивация, сложение основ и слов. В данной словообразовательной подкатегории отсутствуют локативы, относящиеся к префиксальному и префиксально-суффиксальному способу.

Наиболее частотной мотивирующей базой в процессе семантизации функциональной сферы «Сооружения» является девербативная база, из 33 словообразовательных моделей она представлена в 17 моделях.

Центр словообразовательной подкатегории со значением «сооружения» составляет разряд локативов, входящих в суффиксальный способ словообразования, который представлен деривационным классом V + ^{^}:

V + -льн (я ): спальня; V + -льн (я): гранильня; V + -ник: отстойник;

V + -ник: зимовник; V + -ищ(е): училище; V + -ищ(е): жилище;

V   + нуль: загон; V + тор: изолятор; V + - ниц (а): мельница; V + -н(я):
бойня; V + -к(а):   зимовка; V + -ловк(а): забегаловка;    V + -ок: садок. К
нему примыкает разряд локативов, входящих в суффиксальный способ
словообразования, который представлен деривационным классом S +^{^} (S + -
ник:   коровник,      S   +   -орий:   ингаляторий,   S   +   -арий:   абортарий -
операционная, где делают аборты,       Ѕ + -ня: свинарня, Ѕ + -ка: кочегарка).

В итоге автор приходит к выводу, что в целом в вербализации средствами словообразования СК локативности в русском языке участвуют (в разной степени) следующие разряды мотивированных лексем, выделенных по типу словообразовательного форманта:

1. Локативы, входящие в суффиксальный способ словообразования.
Они формируют все три субкатегории локативности: «Пространство»,
«Территория», «Сооружения»;

2. Локативы, входящие в префиксально-суффиксальный способ
словообразования. Они формируют такие словообразовательные
подкатегории, как «Пространство» и «Территория»;

3. Локативы, входящие в способ сложения слов или основ. Они
формируют такие словообразовательные подкатегории, как «Сооружения» и
«Территория»;

4. Локативы, входящие в префиксальный способ

словообразования. Они формируют такую словообразовательную подкатегорию, как «Территория»;

5. Локативы, входящие в способ конверсии (такой её вид, как субстантивация). Они формируют такую словообразовательную подкатегорию, как «Сооружения».

Основными деривационными разрядами, формирующими СК локативности в русском языке, являются локативы таких способов образования слов, как суффиксальный, префиксально-суффиксальный, сложение слов и основ. Всего в объективации словообразовательной категории локативности в русском языке участвуют 95 СТ.

Наиболее активной мотивирующей базой является субстантивная база, она преобладает в таких подкатегориях, как «Территория» и «Пространство», и присутствует в подкатегории «Сооружения», в которой преобладающей мотивирующей базой является глагольная база.

Исходной субкатегорией в диссертации определяется подкатегория «Пространство»; остальные подкатегории представляют собой расширение СК локативности, основанное на принципе «фамильного сходства»(L.Wittgenstein). Этот принцип означает, что члены категории похожи друг на друга в различных отношениях. Кроме того, расширение категории по признаку «семейного сходства» предполагает его мотивированность центральным (исходным) членом категории (Дж. Лакофф). В нашем случае идея «неограниченной территории» (т.е. «пространства») в дальнейшем видоизменяется:

1) в словообразовательной подкатегории «Территория» семантический
компонент    «пространство»    сопровождается    не    менее    важным    для
содержания   этой    субкатегории       смысловым    компонентом    «рубеж»,
«граница»   (реальная   или   мыслимая),   в   то   время   как   семантический
компонент «неограниченность» исчезает;

2) в словообразовательной подкатегории «Сооружения»
семантический компонент «пространство» подвергается дальнейшему
видоизменению: он становится подчиненным семантическому компоненту
«граница», «ограничение», который предполагает замкнутость пространства
со всех сторон, его консервацию.

В то же время центральная субкатегория «Пространство» изучаемой СК локативности не является актуальной для современного человека, так как она в сопоставлении с другими подкатегориями менее активно вербализуется средствами словообразования (всего 16 различных словообразовательных моделей из 95 и два деривационных разряда из пяти). Наиболее актуальной для нашего современника является такая словообразовательная субкатегория, как «Территория»: она формируется 46 словообразовательными моделями (из 95), 4 деривационными разрядами (из пяти). На втором месте словообразовательная подкатегория «Сооружения»: она вербализуется 33 словообразовательными моделями и 3 деривационными разрядами.

Наиболее приоритетным, важным для носителя русского языка является такое локативное значение, как «отрезок пространства, выделяемый по какому-либо внешнему признаку», входящее в лексико-семантическую группу «ограниченное пространство общего и природного характера». Типичным средством выражения этого значения является та или иная модель деривационного класса +Ѕ+^{^}: Заволжье, Подунавье, Предкарпатье, Приэльбрусье.

Третья глава «Категория локативности в английской деривационной системе (описательный и сравнительно-сопоставительный аспекты анализа)» посвящена анализу СК со значением локативности в английском языке и сравнению с итогами Главы II. Анализ словообразовательной категории локативности в английской деривационной системе выявил, что в вербализации средствами словообразования СК локативности в английском языке участвуют (в разной степени) следующие разряды мотивированных лексем, выделенных по типу словообразовательного форманта:

1. Локативы, входящие в суффиксальный способ словообразования. Они формируют все три субкатегории локативности «Пространство», «Территория», «Сооружения»: reliction - 'земля, обнажённая отступившим морем', reservation - 'заповедник, pavement - 'тротуар, мостовая', shelter -'пристанище; убежище', оbservatory - 'обсерватория', creamery 'маслобойня, сыроварня';

2. Локативы, входящие в префиксальный способ словообразования. Они
формируют такие словообразовательные подкатегории, как «Территория» и
«Сооружения»: byway - 'малопроезжая улочка', compound -'посёлок негров-
рабочих';

3. Локативы, входящие в способ сложения слов или основ. Они
формируют такие словообразовательные подкатегории, как «Пространство»,
«Территория» и «Сооружения»: northland - 'северная страна', badlands -
бесплодные земли', airdrome, aerodrome, flophouse - 'ночлежка', showroom

- 'выставочный зал';

4. Локативы, входящие в способ конверсии они формируют такие словообразовательные подкатегории, как «Пространство», «Территория» и «Сооружения»: overhang - 'отвес, выступ', a track - 'просёлочная дорожка, тропинка', a farm - 'ферма'.

Автор приходит к выводу, что основными деривационными разрядами,
формирующими СК локативности в английском языке, являются локативы
таких способов образования слов, как суффиксальный, префиксальный,
сложение слов и основ, конверсия. Всего в объективации

словообразовательной категории локативности в английском языке участвуют 55 СТ.

Основными деривационными разрядами, формирующими СК локативности в английском языке, являются локативы таких способов образования слов, как суффиксальный, сложение слов и основ, конверсия.

Сопоставление деривационных классов СПК локативности в русском и английском языках выявило следующее:

1)             в русском языке мотивированные локативы образуются по пяти
способам словообразования,   в   английском - по четырем способам.   В
английском    языке    отсутствует    префиксально-суффиксальный    способ,
который в русском языке представлен значительным количеством моделей -
22 СТ. Кроме того, способ сложения в русском языке представлен большим
количеством видов: в его состав входят сложно-суффиксальный, сложение с
сочинительными    отношениями    основ,    которые    не    представлены    в
английском языке;

2) по статическим параметрам СПК локативности в русском языке
представлена гораздо большим количеством моделей - 95 СТ, в английском
языке - 55 СТ ( т.е. в русском языке на 40 СТ больше);

3) в границах суффиксального способа словообразования и английский,
и русский языки заполняют все три словообразовательные подкатегории:
СПК «Пространство», СПК «Территория», СПК «Сооружения (вместилища
событий)». В границах префиксального способа словообразования и
английский, и русский языки средствами словообразования вербализуют
только одну словообразовательную подкатегорию - СПК «Территория»;

4) в то же время в рамках такого способа словообразования, как
конверсия, английский язык средствами словообразования вербализует все
три подкатегории, в то время как русский только одну - это СПК
«Сооружения (вместилища событий)»;

5)                 строение СК   локативности   в   русском   и   английском   языках
полностью не совпадает. Если на периферии данной   СК в обоих языках
находится словообразовательная субкатегория «Пространство» ( в русском
языке 16,84% от всех словообразовательных моделей, в английском языке -
21,81%),то    центральная    часть    СК    локативности    в    русском    языке
представлена   подкатегорией   «Территория»   (48,42%   от   всех   СТ),   а   в
английском языке - подкатегорией «Сооружения (вместилища событий)»
(45,46%   от   всех   СТ).   Соответственно   различной   является   и   часть,
прилегающая к центру: в русском языке это СПК «Сооружения (вместилища
событий)» (34,73% от всех СТ), в английском языке это СПК «Территория»
(32,73% от всех СТ);

6)                 сопоставление   деривационных классов   той   или   иной   СПК   с
тематическими     классами     соответствующих     функциональных     сфер
семантического   поля   локативности   выявляет,   что   и   в   русском,   и   в
английском языках в двух субкатегориях - это СПК «Пространство» и
«Сооружения    (вместилища    событий)»    -    эксплицируется    средствами
словообразования определенная (и одинаковая) часть семантики данных
функциональных сфер. В СПК «Пространство» это группа «участки земной
поверхности» (подгруппы «рельеф местности», «участки растительности»), а

в СПК «Сооружения (вместилища событий)» это группа «учреждения, предприятия» (подгруппа «учреждения по виду общественной деятельности, которая в них совершается»). Это обусловливает наличие в функциональных сферах локативности в изучаемых языках однотипных «деривационных лакун»;

7) в то же время содержание СПК «Территория» в названных языках выявляет различные приоритеты (и, следовательно, различные «деривационные лакуны») в вербализации тематических и лексико-тематических классов соответствующей функциональной сферы поля локативности. В русском языке это группа «ограниченное пространство общего и природного характера» (подгруппа «ограниченное пространство, выделяемое по какому либо внешнему признаку»), в английском языке это группа «ограниченное пространство, представляющее собой продукты деятельности человека» (подгруппа «территории, являющиеся поселенческими территориальными единицами»);

8) словообразовательное значение локативов каждой из исследуемых
словообразовательных субкатегорий в обоих языках в целом является
совпадающим: а) СПК «Пространство» - «неограниченная территория,
которая постоянно и/или сейчас характеризуется по процессуальному или
результативному признаку, названному мотивирующим словом»; б) СПК
«Территория» - «ограниченная территория, которая постоянно и/или сейчас
характеризуется по процессуальному или результативному признаку,
названному мотивирующим словом»; в) СПК «Сооружения (вместилища
событий)» - «помещение, которое постоянно и/или сейчас характеризуется по
процессуальному или результативному признаку, названному
мотивирующим словом». Совпадающей является и категориальная
словообразовательная архисема словообразовательного значения локативов
(в той или иной разновидности) в обоих языках - это компонент
«презентность//перфектность» (преимущественно в варианте

«презентность»).

Результаты проведенного исследования показали, что свойственный языку способ концептуализации действительности (восприятия и организации мира) отчасти универсален, отчасти национально специфичен. Это связано с тем, что носители разных языков могут видеть мир немного по-разному, через призму конкретного этнического языка.

В организации и содержании изучаемой словообразовательной категории локативности в работе выявлены определенные универсальные свойства. К ним относятся:

1. Выделение в ядерной зоне семантического поля локативности трех однотипных функционально-семантических сфер (и в русском, и в английском языках): а) сферы «Пространство», под которой в диссертации понимается «территория, не имеющая определенных границ, которую можно окинуть взглядом, чаще не освоенная человеком, как земная, так и воздушная, и водная»; б) сферы «Территория», под которой в диссертации понимается «ограниченная территория, имеющая определенные границы,

являющиеся результатом какой-либо деятельности человека, преимущественно земная»; в) сферы «Сооружения (вместилища событий)», под которой в диссертации понимаются «здания, помещения, предназначенные для совершения какого-либо действия».

2.        Существование на базе названных функционально-семантических
сфер     одноименных     словообразовательных     подкатегорий,     в     своей
совокупности         составляющих         словообразовательную         категорию
локативности:    а)    словообразовательной    подкатегории    со    значением
«Пространство»;   б)   словообразовательной   подкатегории   со   значением
«Территория»;    в)    словообразовательной    подкатегории    со    значением
«Сооружения».

3.        Фокусирование средствами словообразования только определенных
частей (сегментов) соответствующих функциональных сфер семантического
поля локативности, причем, как правило, одноименных и в русском, и в
английском языках: а) в СПК «Пространство» это лексико-тематическая
группа «участки земной поверхности»; б) в СПК «Сооружения (вместилища
событий)» это ЛТГ «учреждения по виду общественной деятельности,
которая в них совершается»; в) в СПК «Территория» это ЛТГ «ограниченное
пространство, представляющее собой продукты деятельности человека» для
английского языка и ЛТГ «ограниченная территория природного характера»
в русском языке. Другие (причём многочисленные) ЛТГ ядерной зоны
семантического    поля    локативности    не    объективируются    средствами
словообразования,    представляют    собой   своего   рода   «деривационные
лакуны». Полагаем, что наличие сфокусированных средствами грамматики
сегментов семантического поля локативности выявляет приоритетные в
когнитивном и лингвокультурном аспектах участки данного поля.

4. Прототипичность (исходность) СПК со значением «Пространство»
для   названных   языков,   остальные   субкатегории   представляют   собой
расширение      СК   локативности   основанное   на   принципе   фамильного
сходства,   который   означает:   а)   что   члены   данной категории   (СПК
«Территория», СПК «Пространство», СПК «Сооружения») похожи друг на
друга в различных отношениях;   б) подобное расширение предполагает
мотивированность исходным членом категории других членов категории.

5.     Неактуальность     для     современного    человека     субкатегории
«Пространство», наш современник (и русский, и англичанин) полагает, что
эта сторона действительности им освоена и названа в достаточной степени.
Эту   характеристику   СК   локативности   демонстрируют   количественные
параметры   (наименьшее   количество   словообразовательных   моделей   и
деривационных классов в сопоставлении с другими подкатегориями) и
непродуктивность большинства словообразовательных моделей данной СПК.

Выявленные нами универсальные свойства словообразовательной категории локативности в когнитивном, семантическом и структурном аспектах демонстрируют наличие «общего инвентаря представлений», лежащего в основе всех этнических языков. Б.Уорф так писал об этом: «Само существование такого общего инвентаря представлений, возможно

обладающего своей собственной, еще не исследованной структурой, пока, по-видимому, не получило большого признания; но, мне кажется, без него нельзя было бы сообщать мысли посредством языка; он включает в себя общий принцип возможности такого сообщения и в каком-то смысле представляет собой универсальный язык, входом в который служат конкретные различные языки» (В.Whorf).

В то же время в результате исследования мы выявили определенные специфические черты в содержании, составе и организации СК локативности в русском и английском языках:

1) в русском языке СК локативности, включающая наименования
безграничного и ограниченного пространства, репрезентирована значительно
большим количеством словообразовательных структур (примерно в 1,7 раз).
Полагаем, что это свидетельствует о том, что область этно-ментальных
пространственных представлений о мире для русского человека является
более важной, чем для англичанина. Н. Бердяев в очерке с символическим
названием «О власти пространства над русской душой» писал: «Не раз уже
указывали на то, что в судьбе России огромное значение имели факторы
географические, её необъятные пространства._<…> Огромные пространства
легко давались русскому народу, но нелегко давалась ему организация этих
пространств. <…>От русской души необъятные пространства требовали
смирения и жертвы, но они же охраняли русского человека и давали ему
чувство безопасности» (Н. Бердяев);

2)            приоритетной для современного русского человека является СПК
«Территория»,   а   в   её   составе   подгруппа   «ограниченная   территория
природного   характера   по   внешнему   признаку»,   в   то   время   как   для
современного    англичанина    актуальной    является    СПК    «Сооружения
(вместилища событий)», прежде всего в подгруппе «учреждения по виду
общественной деятельности, которая в них совершается». Причины этого мы
видим в следующем: русский человек предпочитает ограниченное, но не
полностью закрытое пространство, ограниченное пространство без крыши,
микрокосм,   имеющий   выход   в   макрокосм.   Англичанин   предпочитает
полностью ограниченное от внешнего мира пространство, выполняющее
функцию защиты.

В диссертации прослеживается связь между специфическими чертами в организации и содержании словообразовательной категории локативности в русском и английском языках и содержанием таких культурно значимых концептов, как воля (свобода) - freedom (liberty).

В заключении формулируются основные выводы исследования, намечаются перспективы дальнейшего изучения проблематики.

Основные положения диссертационной работы нашли отражение в следующих публикациях:

1. Спорные вопросы русского словообразования // Русский язык на
Северном Кавказе: Материалы международной научно-практической
конференции. - Пятигорск, 2002. - С. 50 - 52.

2. К вопросу о классификации локативных имен // Русский язык на
Северном Кавказе: Материалы международной научно-практической
конференции. - Пятигорск, 2002. - С. 91 - 93.

3. О сопоставительном словообразовании русского и польского языков//
Русский язык и региональная языковая культура: история и современность:
Материалы региональной научно-практической конференции.- Ставрополь,
2003.-С. 40-43.

4. Русская конфиксация и её немецкие эквиваленты// Язык и
социокультурная среда: аспекты взаимодействия: Материалы 48 научно-
методической конференции «Университетская наука - региону» -
Ставрополь, 2003. - С. 44 - 52.

5. К вопросу об общей характеристике словообразовательной категории
имен существительных   со   значением   локативности// Лингвокультурное
содержание и дидактическая прагматика в профессиональной подготовке
преподавателей   и   переводчиков:   Материалы   49   научно-методической
конференции   преподавателей   и   студентов   «Университетская   наука   -
региону» - Ставрополь, 2004. - С. 339 - 341.

6. К вопросу о суффиксальном способе словообразования имен
существительных со значением локативности// Филология, журналистика,
культурология в парадигме современного научного знания: Материалы 49-й
научно-методической конференции преподавателей и студентов
«Университетская наука - региону». Ч. II.- Ставрополь, 2004. - С. 174-181.

Диссертация выполнена на кафедре теоретической и прикладной лингвистики лингвистического факультета Института лингвистики и межкультурной коммуникации Московского Государственного Областного Университета

Научный руководитель: доктор филологических наук, профессор Юрий Николаевич

Марчук

Официальные оппоненты: доктор филологических наук, профессор Татаринов Виктор

Андреевич

кандидат филологических наук Дегтярева Ирина Александровна

Ведущая организация: Омский государственный технический университет

Защита состоится « »____2005 года в…..на заседании диссертационного совета Д212. 155. 04 по присуждению ученой степени кандидата филологических наук при Московском Государственном Областном Университете по адресу: 105082, Москва, Переведеновский пер., д. 5/7.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Московского государственного областного университета по адресу: 105005, Москва, ул. Радио, д. 10а.

Автореферат разослан «___ »________2005 г.

Ученый секретарь

Диссертационного совета

доктор филологических наук,

профессор Георгий Теймуразович Хухуни

Всякий естественный язык как историческое явление обладает способностью к развитию, которая отражается, в частности, в актах номинации; для этого в языке для отражения понятия, возникшего в результате развития общества, прогресса в науке, технике, культуре и других областях, существуют три возможности: 1. создание нового слова, 2. расширение семантической структуры уже существующего слова, 3. дифференциация значений между уже существующими словами, т.е. сужение семантической структуры слова.

В последнее время все большее внимание стало уделяться анализу новых слов и значений, однако чаще всего эти исследования касаются только синхронного плана. В области же развития новых значений у имеющихся в языке слов образовался некоторый исследовательский вакуум. Между тем эта тема имеет весьма большое значение не только для практики - например, перевода, преподавания языков - но и для теории соответствующих наук. Диахрония появления новых значений дает возможность понять механизм роста и развития языка, совершенствование аппарата номинации; выявить главные, перспективные направления роста словарного состава, как в количественном, так и в качественном аспекте. Именно поэтому в последнее время такое большое внимание уделяется исследованиям собственно словарей как хранилищ основного языкового богатства - словарного состава.

Лексикография рассматривается не только как деятельность по составлению словарей, но и как теория, соотносимая с лексикологией и семасиологией, определяющая способы раскрытия семантической структуры слова, соотнесенность разных способов выражения значений и их взаимосвязи с контекстом. История развития значений слова, соответствующие измерения количественного и качественного характера в словарях и сопоставление полученных данных с результатами опросов информантов дают возможность лексикографу правильно оценить роль слова в настоящем языковом общении, а педагогу - выработать методику объяснения новых значений. При этом следует отметить особую роль методики измерения значений в ее сочетании с качественной оценкой.

Одной из задач лексикологии на всех этапах ее развития являлось изучение влияния интерференции языков на лексический состав. На современном этапе этот аспект прикладной лингвистики продолжает оставаться актуальным, особенно с точки зрения динамики развития языков в целом и лексических значений слов. Настоящую диссертационную работу можно охарактеризовать как практическое исследование в области лексикографии, посвященное изучению динамики лексических значений заимствований во временном контексте. В данном исследовании - это динамика

лексических значений науатлизмов (заимствований из языка науатль, он же ацтекский) в культурной речи г. Мехико на протяжении XX столетия.

XX век - это время больших общественных перемен в экономических, политических, культурных, социальных и др. отношениях, изменений в системе образования, межличностных отношений, что, безусловно, должно было отразиться на словарном составе языка. Можно сказать, что изменившаяся экстралингвистическая ситуация диктует необходимость ревизии лексических значений.

Проблема лексического описания динамики заимствований является неотъемлемой частью системного описания языка. Надо отметить, что до сих пор относительно мало внимания уделяется исследованию изменений лексических значений в диахронии. По проблеме, которой посвящена наша работа, мы не нашли ни одного исследования, рассматривающего данный аспект лексикографии применительно к науатлизмам в мексиканском варианте испанского языка. Между тем здесь возникает возможность лучше понять характер номинации, а также тенденции динамического развития определенного слоя лексики, что важно и актуально для описания вариативности в языке.

Актуальным также представляется разработка соответствующего аппарата измерения динамики лексических значений и совершенствование уже существующих методов регистрации изменений, получение конкретных данных о количественных и качественных изменениях лексических значений за достаточно представительный период времени с целью применения полученных результатов в переводческой практике посредством разработки рекомендаций для составления общих и специализированных словарей, в преподавании языка и в языковедческой работе.

Объект исследования - описываемый в данной диссертационной работе корпус науатлизмов - является частью заимствований из языка науатль в мексиканский вариант испанского языка, полученный методом опосредованной выборки из первого «Словаря ацтекизмов» С.А. Робело, опубликованного в 1904 году и характеризующийся полисемией и участием в устойчивых фразеологизмах. Таким образом, объект нашего исследования представляет собой интерес в плане динамики его развития на протяжение последних ста лет.

Целью настоящего исследования является изучение динамики лексических значений полисемичных науатлизмов для определения количественных и качественных изменений как в самих значениях, так и в регистрации их в словарях, употреблении в культурной речи в зависимости от возрастных и гендерных характеристик, а также разработка методов их лексикографического описания для квалификации изменений в

лексических значениях этих слов с позиций общих лингвистических тенденций, так и в аспекте конкретных лексических единиц.

Задачи, которые решались в данной работе:

1. Сформулировать принципы отбора словарного материала, составляющего объект
исследования.

2. Сделать выборку словарного материала для составления корпуса слов,
отвечающего требованиям сформулированных принципов.

3. Проанализировать имеющиеся авторитетные одноязычные словари,
регистрирующие науатлизмы.

4. Провести опрос представительного числа жителей г. Мехико с целью получения
данных о синхронном состоянии исследуемого корпуса.

5. На основе полученных данных создать сводные таблицы по каждому науатлизму
для последующего анализа динамики изменений их лексических значений в
количественном, качественном и временном аспектах.

6. Разработать инструмент, позволяющий наглядно отражать количественную и
качественную динамику исследуемого корпуса.

Методы и приемы лингвистического анализа включали экспериментальные, статистические, количественные; дистрибутивный и компонентный анализ, содержательные методы сравнения значений с помощью информантов, метод диахронического и синхронного описания лексических единиц.

Материалом исследования послужили словарные массивы специально отобранных одноязычных словарей испанского языка, изданных на протяжение двадцатого века: «Словарь ацтекизмов» Сесилио А. Робело, «Словарь ацтекизмов» Луиса Кабрера, «Словарь мексиканизмов» Франсиско Х. Сантамария, «Словарь испанского языка, используемого в Мексике» Луиса Фернандо Лара, «Словарь Королевской Академии испанского языка» в двух последних его изданиях, 1992 и 2001 г., а также данные, полученные в результате опроса информантов. В диссертации использованы труды советских и зарубежных ученых, в которых рассматриваются как общие вопросы языковых контактов и заимствований, так и отдельные аспекты этих вопросов, в частности, проблема науатлизмов и нормы в испанском языке. Кроме того, использовались работы по диахронии и синхронии в изучении изменений лексики, динамике языка в целом. Научная новизна исследования заключается в том, что:

1. Впервые подвергнут комплексному анализу корпус науатлизмов с точки зрения динамики развития лексических значений.

2. Предпринята попытка исследовать тенденции в развитии лексических значений
науатлизмов как неотъемлемой части мексиканского варианта испанского языка.

3. Предложен аналитический подход к организации и представлению лексического
материала на основе сопоставительного анализа диахронических и синхронных
данных, что открывает потенциальные возможности для использования
результатов исследования при составлении словарей и для совершенствования
лингвометодической организации и дифференциации лексики.

Теоретическая значимость заключается в том, что диссертация способствует дальнейшему развитию теоретических аспектов лексикографии и вносит существенный вклад в изучение отдельных пластов лексики, а также в усовершенствование методики исследования перемен лексического содержания заимствований. Усовершенствована и подверглась дальнейшему развитию методика обработки словарных дефиниций слов в рамках словарноцентрического и лексикоцентрического подходов. Результаты качественного и количественного анализа развития лексических значений заимствований могут быть использованы для изучения любых других составляющих лексики, их семантических полей, лингвистической и методической типологии словарного материала.

Практическая значимость полученных в результате исследования данных состоит в том, что на их основе могут быть разработаны рекомендации для использования в работе по составлению словарей, они также могут быть полезны в переводческой деятельности и преподавании испанского языка. Результаты исследования также могут быть использованы для решения прикладных задач: 1. более полного освещения процесса поступления иноязычной лексики в испанский язык в курсе истории испанского языка; 2. более глубокого семантического описания заимствований в курсе лексикологии испанского языка; 3. при подготовке спецкурсов по семасиологии испанского языка и его этимологическим источникам.

Положения, выносимые на защиту:

1. Основной тенденцией в отношении науатлизмов, как части лексики мексиканского
варианта испанского языка, является их постепенное сокращение, обусловленное
постоянно меняющимися условиями жизни, экономики, образования и т.д.

2. Рассмотренные в работе науатлизмы представляют собой неотъемлемую часть
мексиканского варианта испанского языка, о чем свидетельствует их полная
ассимиляция, проявляющаяся в:

- развитии лексических значений науатлизмов, происшедшем в составе испанского языка;

- фразеологизации науатлизмов, т.е. в их вхождении в словосочетания, отмеченные постоянным контекстом употребления.

3. Динамика лексических значений науатлизмов представляет собой сложный процесс,
характеризующийся различными тенденциями.

4. Предложенная методика диахронического и синхронического анализов динамики
лексических значений может служить инструментом для проведения аналогичных
исследований разных пластов лексики различных языков.

Апробация и внедрение результатов исследования

По теме диссертации имеется пять публикаций. Основные положения и выводы диссертационного исследования были использованы при проведении лекций и практических занятий по вопросам лексикологии испанского языка в разделах «Лексикология» и «Лексикография» в Национальном Автономном Университете г. Мехико (2003-2004), а также при работе над словарями «Французско-англо-русско-испанско-китайский лингвистический словарь», «Французско-англо-русско-испанско-китайский географический словарь», «Испанско-русский и русско-испанский горный словарь». Структура исследования

Диссертация состоит из введения, трех глав, заключения, списка литературы и приложений.

Библиография включает в себя список использованной при работе над настоящим диссертационным исследованием отечественной и зарубежной литературы, а также список использованных словарей. Приложение состоит из сопоставительных таблиц по каждому науатлизму (182), где отражены данные, полученные в результате анализа словарей и опроса информантов, сравнительных таблиц динамики развития лексических значений по каждому исследованному слову (91).

Основное содержание исследования

В введении обосновывается актуальность и новизна диссертационного исследования, определяются цели и задачи данной работы, кратко описываются основные методы анализа, указываются основные положения работы, вынесенные на защиту, и источники фактического материала, раскрываются практическая и теоретическая значимости данного исследования, а также описывается структура работы.

В первой главе рассматриваются теоретические положения, связанные с понятием заимствование и их варианты, определения и классификации, предложенные различными учеными, проводится анализ понятий полисемии и нормы в лингвистике, особое внимание уделяется проблеме нормы в испанском языке.

В развитии и обогащении словарного состава языков важную роль играют заимствования. Они являются результатом воздействия экстралингвистических факторов. Как известно, постоянный контакт языков между собой неизбежно влечет за собой их взаимопроникновение.

В современной лингвистике, и, в частности, в испанистике, существует значительное число работ, посвященных проблеме заимствований, например: работы Х. Касареса, И. Гусмана Бетанкур, Х. М. Лопе Бланш, Л. Карретера, А.А. Реформатского и т. д., но, до сегодняшнего дня нет единого мнения по поводу этого понятия. Разные интерпретации термина заимствование происходят в результате различных подходов и оценок слов - диахронического или синхронического.

Диахронический подход состоит в том, что любое слово иностранного происхождения независимо от степени его ассимиляции и ощущения носителей языка, рассматривается как заимствование в противопоставление его словам родного языка, отраженным в письменных источниках этого языка.

При синхронном подходе заимствованные лексические единицы изучаются с точки зрения их функционирования в языке, их звучания, графической формы, степени понимаемости носителями языка.

Известно много классификаций понятия заимствование, предложенных различными лингвистами, например, А.А. Реформатским, Р.А. Будаговым, В.Н. Головиным, А.П. Ефремовым, А. Соважо, А. Мартине, Гусман Бетанкуром и др.

Мы будем рассматривать понятие заимствование как слово иностранного происхождения, которое полностью адаптировалось в системе языка —рецептора.

Исторические предпосылки контактов испанского языка с ацтекским (т.е. языка науатль) общеизвестны. Это знаменитое «открытие» Америки Христофором Колумбом в 1492 году, хотя впервые конквистадоры под предводительством Эрнана Кортеса ступили на территорию нынешней Мексики лишь в начале 1519 года. Поэтому нам представляется более правильным отнести первые контакты испанского и ацтекского языков (науатль) к 1-ой четверти XVI столетия. С тех пор и по сей день оба языка сосуществуют в непосредственной близости, что обуславливает их постоянное взаимовлияние. Это привело к обогащению испанской лексики науатлизмами - лексическими заимствованиями из языка науатль

Определяя науатлизмы согласно приведенным классификациям, будем считать, что они являются лингвистическими заимствованиями внешнего происхождения¹,

¹ В отличии от внутренних заимствований, когда уже сузествующее в языке слово, начинает обозначать новое понятие, например: pluma de un pájaro - pluma para escribir (перо птицы - ручка для письма).

прямыми, обязательными в большинстве случаев, простыми (мы будем рассматривать только слова) и предрасположенными к модификациям в своих лексических значениях.

Данная работа посвящена динамике лексических значений полисемичных науатлизмов. Нетрудно представить, что, если бы каждое слово использовалось только в одном значении, то словарный состав языка вырос бы до неимоверных размеров. Язык -это гармоничный и экономичный способ человеческого общения и организован он рационально.

Лексические значения слов не остаются статичными, они постоянно изменяются с изменением самой жизни, что отражается в языке, в изменении мышления и сознания людей, также в многосторонней зависимости слов внутри каждого языка. Тем не менее, новое значение слова не может появиться вне связи с одним из значений, которое уже имеется у этого слова и является результатом преобразования слова. Как правило, это не простое действие, а длительный процесс, рамки которого зачастую очень трудно определить.

Полисемия существует на уровне языка. В памяти человека фиксируется набор различных значений определенного слова. Но в речи употребляется только одно из них, то, в котором нуждаются в этот момент для выражения своей мысли. Контекст и сама ситуация, в которой происходит коммуникативный акт, устраняют полисемию. Полисемичное слово превращается в моносемичное и это гарантирует взаимное понимание между говорящими.

В нашей работе, нам кажется уместным принять за основу то определение полисемии, которое предлагает Словарь Королевской Академии Испании (СКАИ) 2001: «Полисемия — множественность значений слова или какого-либо линвистического знака».

Норма как лингвистическое понятие является очень важным для нашей работы, так как мы рассматриваем вопрос о заимствованиях именно в культурной речи. Культурная речь - это основа «…для преподавания общего или стандартного кастильского (испанского) языка студентам, для которых испанский язык не является родным, а также для преподавания его в качестве родного языка в школе детям и для распространения в индейских обществах Латинской Америки» (Лопе Бланш,1986:18).

Во второй половине ХХ века появились новые теории нормы, продолжающие и творчески развивающие уже известные, среди них основополагающими читаются труды Л. Ельмслева, Е. Косериу, Б. Гавранека и К. Хегера. Среди испанистов, занимающихся проблемой нормы, можно указать Э. Косериу, Х. М. Лопе Бланш, Л. Ф. Лара Рамос, А. Розенблат, М. Альвар, Дж.Липски и др.

Проблема нормы остро стоит в испанской лингвистике, это связано с проблемой единства и разнообразия испанского языка. В последнее время в работах испанистов доминирует тезис о том, что испанский язык единообразен в своем многообразии, что каждый национальный вариант испанского языка имеет право на существование, что такая ситуация ни в коей мере не способствует фрагментации испанского языка, а наоборот, обогащает его. Основываясь на этих положениях, представляется правомерным рассуждать о нормах конкретных национальных вариантов испанского языка.

В настоящем исследовании норма или культурный язык определяется как любое употребление языка, которое является общим для Мексики среди людей, чье образование и/или культурный уровень считается хорошим в обществе; имеет городской характер; обладает способностью распространяться на остальные регионы Мексики.

Во второй главе описываются понятия диахронии и синхронии, их связь с развитием лексических значений, основные закономерности, а также роль словарей как способа фиксирования лексических значений.

Описывать язык можно с точки зрения двух разных подходов: синхронического и диахронического. При синхроническом подходе изучается состояния определенного языка в какой-то определенный момент. Его метод состоит в собирании свидетельств носителей языка с целью изучения актуального состояния лингвистических структур языка. Что касается диахронического подхода, то с его позиций изучается эволюция и изменения в языке в определенные эпохи, его метод должен быть проспективным (т.е. следующим времени) и ретроспективным, для этого необходимо выявить те явления, которые модифицируют язык; явления, которые выражаются в конкретных реализациях носителей языка, т.е. в речи.

Несмотря на то, что синхронический и диахронический анализы имеют различные цели и методы, между ними существует взаимозависимость: чтобы узнать об изменениях в языке необходимо определить изменившиеся элементы и оценить эти изменения с позиций всей системы.

Лексика является той частью языка, которая наиболее подвержена изменениям. В течение жизни одного поколения очень трудно заметить изменения, например, в фонологической или грамматической системах языка. С другой стороны, изменения в лексике или модификации лексических значений часто становятся заметными на протяжении жизни одного поколения. Нововведения в языке отмечаются нередко, тем не менее, их официальное признание происходит не всегда. По поводу науатлизмов и их проникновения в испанский язык высказывается Морено де Альба (1995:56), комментируя влияние индейских языков на испанский: «Местные языки Америки, естественно, смогли

повлиять на общепринятый испанский только на уровне лексики, так как он является самым поверхностным в лингвистической структуре… По мнению Мориньиго, этот процесс проникновения начался в 1492 году во время первого путешествия Колумба и, строго говоря, не завершен до сих пор».

Резкий рост ритмов обновления лексики и, как следствие, развитие лексических значений серьезно влияют на коллективную память, т.е. вызывают значительное ее сокращение, поскольку только небольшая часть населения сохраняет традиционные знания.

Проблема диахронических изменений в лексических значениях может рассматриваться с двух разных позиций. Первая, это качественные изменения в составе и структуре лексических значений. Вторая позиция при оценке лексических значений - это изучение количественных изменений в лексике.

В мексиканской лингвистике бытует устоявшееся мнение о положении и тенденциях развития индихенизмов, и в частности науатлизмов, как составной части этой группы заимствований, в испанском языке Мексики. Актуальное положение науатлизмов анализируется только с позиций негативной тенденции, т.е. исчезновения из языка; с другой стороны, нам не удалось найти работы, посвященные рассмотрению внутренних процессов, касающихся изменений в лексических значениях этой группы заимствований, анализу того, что приобрели или потеряли науатлизмы, каким образом трансформировались на протяжении последних ста лет.

Лексика испанского языка, употребляющегося в Мексике, является продуктом исторического развития, продолжающегося сосуществования на протяжении более 500 лет испанского языка и индейских языков, в частности, языка науатль, государственного языка ацтеков, на котором до настоящего времени говорят примерно 2 миллиона коренных жителей Мексики и преподавание которого ведется в национальных школах.

Синхронное состояние лексики и, в частности, лексических значений, может быть определено в соответствии с выбранными лексическими и лексикографическими позициями. Известно, что в лексикографическом подходе различаются три аспекта: лексицентрический, в котором основное внимание уделяется самому слову, словарноцентрический, где источником описания слов являются словари разных времен, видов и назначений; и текстоцентрический, когда сведения о словах получают в результате анализов текстов.

В нашем исследовании использовались только два первых подхода, лексикоцентрический, т.е данные опроса носителей языка, и словарноцентрический, т.е. сведения, почерпнутые из специально подобранных словарей.

Связь диахронии и синхронии является одним из самых важных элементов систематического мышления в языкознании. Систематический подход к языку, в частности, к лексике и лексическим значениям, также проявляется количественным образом в распространении языковых явлений. Преподаватели, переводчики, лингвисты очень часто сталкиваются с проблемами, решение которым можно найти с помощью расчетов.

В некоторых работах западных испанистов мы встретили употребление термина статика, но нигде не столкнулись с употреблением или дефиницией термина динамика. А этот термин представляется нам самым подходящим для выражения отношений, которые существуют между синхроническим и диахроническим подходами к исследованию изменений в лексических значениях. Его определение дается, в частности, в работе М. В. Марчук (1996:13): «Динамика - характеристика рождения, жизни и деятельности, языкового существования слова в речи и в словарях, как в диахронии — истории развития, приобретения новых значений, ухода из активного слоя и т.п. — так и в синхронии - многозначность в данный момент, сочетаемость, количественные и качественные характеристики распространенности, роль в дискурсе и пр.»

Основываясь на этом, можно сказать, что слово или его лексические значения, как очень сложный продукт человеческой деятельности, могут возникать как результат действия двух направлений:

1. взаимоотношений системы, нормы и пользования языком в синхронной ситуации;

2. развития системы лексических значений в диахронии, причем в этом процессе
переплетаются разнообразные факторы, каждый из которых может повлиять на
становление и использование слова как элемента словаря на каждом определенном
синхронном срезе.

Таким образом, становится ясно, что взаимодействие диахронического и синхронного аспектов в исследовании развития лексических значений крайне важно и необходимо для проведения адекватного анализа и оценки современного состояния лексики.

Для современной лексикографии характерно представление о лексике как о системе, стремление отразить в строении словаря лексикосемантическую структуру отдельного слова (выделение значений слов по их связям с другими словами в тексте и внутри семантических полей), диалектический взгляд на значение слова, учет подвижного характера связи означающего и означаемого в словесном знаке (стремление отмечать оттенки и переходы в значениях слов, их употребления в речи, различные промежуточные явления), признание тесной связи с грамматикой и другими сторонами языка.

При составлении толковых (отчасти и переводных) словарей особенно существенно решение трех задач:

A. Соотношение синхронии и диахронии
Б. Соотношение языка и речи

B. Соотношение лингвистической и внелингвистической (энциклопедич., страноведч.)
информации

В третьей главе описывается методика отбора науатлизмов для анализа, а также подробно представлены результаты проведенных исследований.

Основной задачей настоящей работы является исследование динамики науатлизмов, в основном полисемичных, в культурном языке города Мехико на протяжении XX века. Было решено принять за точку отсчета Словарь ацтекизмов Сесилио А. Робело (1912). Нами был сделан тщательный анализ этого словаря, который дал следующие результаты:

- количество регистрируемых как ацтекизмы слов равно 2252;

- список ацтекизмов (с их орфографическими вариантами и производными от них
словами) составляет 1560 слов;

- остальные 692 слова являются географическими названиями, происходящими из
языка науатль.

После определения топонимов, нами была сделана вторая выборка, в результате которой были исключены термины, связанные с:

- флорой и фауной, но только в тех случаях, когда у этих науатлизмов не были
зарегистрированы другие значения;

- этнической или географической принадлежностью;

- божествами ацтеков;

- именами собственными:

а также слова, которые сам автор снабдил пометками «вышли из употребления» и те, в этимологии которых он не особенно уверен.

Отобранный корпус составил 385 слов. Затем был проведен опрос информанта-пилота², чтобы с его помощью сократить наш список натуральным способом. В результате был определен окончательный список для проведения исследования, состоящий из 91 науатлизма (Приложение 1).

² Информантом-пилотом была выбрана женщина II возрастной группы, проживающая постоянно в г. Мехико, имеющая высшее образование, работающая преподавателем в университете, знающая 2 иностранных языка, много читающая и любящая путешествовать по стране и за рубежом.

Для того, чтобы иметь уверенность в том, что исследуемые слова имеют этимон языка науатль, их этимология была проверена в следующих библиографических источниках³:

1. Робело А. Словарь ацтекизмов

2. Молина А. Словник кастильского и мексиканского языков

3. Симеон Р. Словарь языка науатль или мексиканского

4. Сантамария Ф. Х. Словарь мексиканизмов

5. Кабрера Л. Словарь ацтекизмов

6. Короминас Х. Критический этимологический словарь

7. Словарь Королевской Академии Испании 1992 г.

8. Словарь Королевской Академии Испании 2001 г.

По завершению библиографического исследования в ранее указанных словарях

был проведен опрос 24 информантов, 12 мужчин и 12 женщин⁴:

- 4 мужчины и 4 женщины первого возраста (22 - 35 лет)

- 4 мужчины и 4 женщины второго возраста (36-50 лет)

- 4 мужчины и 4 женщины третьего возраста (старше 50 лет).

Вся полученная нами информации была организована в таблицы (Приложение 1). По каждому науатлизму было сделано 2 таблицы. Первая состоит из 8 колонок. В колонке 1 приведено само слово и все его лексические и фразеологические значения, выявленные в ходе исследования как в словарях, так и в опросных листах. Колонки 2-7 содержат информацию, полученную в каждом из указанных словарей (имя автора или название словаря озаглавливают каждую колонку, например: Сантамария или СКАИ 2001). Цифры, которые расположены в этих колонках, обозначают место, которое занимает данное значение в словарной статье. Колонка 8 посвящена результатам опроса информантов, цифры в этой колонке обозначают количество информантов, указавших это значение науатлизма. Таким образом, представляется возможным сформировать общее мнение о динамике каждого науатлизма во времени. Посмотрим, например, таблицы, соответствующие науатлизму achichincle: Таблица 1.

ACHICHINCLE	Robelo	Cabrera	Santamaría	Lara	DRAE92	DRAE 01	Informantes (cantidad)
Operario que en las minas traslada a las piletas el agua que sale de los veneros subterráneos	1	2 (achichinque)	1		1 (Méx.)	2 (Méx.)
El que anda siempre con otro en clase de servidor oficioso o el que rodea, adulando, a un personaje, un incondicional	2 (fig.)	1 (fig.)	2 (fig. fam.)		2 (Méx.)	1 (Méx.)	9

³ Этимология некоторых слов до сих пор еще представляется спорной, но они были оставлены в нашем
списке, потому что их ацтекское происхождения кажется нам достоверным.

⁴ Для отбора и распределения информантов по возрастным группам нами была использована методика
Хуана М. Лопе Бланш, описанная в статье «Индихенизмы в культурной лингвистической норме города
Мехико» в его книге «Индейская лексика в испанском языке Мексики», Мехико, Колехио де Мехико, 1979,
стр.75

Aprendiz, ayudante en algún oficio							7
Ayudante en general							12
Una persona servil							1

Таблица 2 также состоит из 8 колонок. Но в этой таблице подробно отражены данные, полученные в результате опросов. Это сделано с целью проанализировать знание, употребление, развитие исследуемого корпуса по признакам возраста и пола. Для этого, в таблице 2 была сохранена информация, соответствующая колонкам 1 и 8 из таблицы 1, а в колонках 2-7 подробно расписаны ответы информантов, при этом используются следующие сокращения: М - женщина, Н - мужчина, I, II, III - номера возрастных групп. Цифры, расположенные в этих колонках, соответствуют количеству лиц в группе, которые указали данные значения. Таблица 2.

ACHICHINCLE	M-I	M-II	М-Ш	H-I	H-II	Н-Ш	Informantes (cantidad)
Operario que en las minas traslada a las piletas el agua que sale de los veneros subterráneos
El que anda siempre con otro en clase de servidor oficioso o el que rodea, adulando, a un personaje	2 (1-desp.)	2		2(1-desp.)	2	1	9
Aprendiz, ayudante en algún oficio	2	1		2 (pejor., coloq.)	1	1	7
Ayudante en general	1	2(1-desp.)	4(3-desp., 1 pejor.)	1 (pejor.)	3(2-desp.)	1	12
Una persona servil	1 (desp.)						1

Корпус науатлизмов, как уже было сказано ранее, состоит из 91 слова. Полностью он регистрируется только тремя словарями из нашего списка: Робело, Кабрера, Сантамария. Включение науатлизмов в другие словари варьирует: 54 (59% корпуса) науатлизма зарегистрированы во всех исследованных словарях, 37 (41%) науатлизмов зарегистрированы же в этих словарях избирательно. Что касается анализа науатлизмов, которые по данным словарей принимают участие в формировании фразеологизмов, то таких слов в нашем корпусе 29 (32%), из них 28 относятся к существительным и 1 к прилагательным.

Далее рассматриваются с разных точек зрения данные, полученные в результате опроса. В целом знание нашего корпуса информантами представляется следующим образом:

1. Общеизвестные науатлизмы 24 информанта (100%) знают 57 (63%) науатлизмов, из них:

Существительные - 53 (65% всех предложенных существительных): Прилагательные - 3 (75% всех предложенных прилагательных): Глаголы - 1 (17% всех предложенных глаголов):

2. Науатлизмы, известные большинству

16-23 информанта (66-99%) знают 23 науатлизма (25% корпуса), из них: Существительные - 21 (26% существительных) Прилагательные - 1 (25% прилагательных): Глаголы - 1 (17% глаголов):

3. Науатлизмы средней известности

7-15 информантов (26-65%) знают 6 науатлизмов (7% корпуса), из них: Существительные - 3 (4% существительных): Глаголы - 3 (49% глаголов):

4. Науатлизмы малоизвестные

6 информантов (0-25%) знают 5 науатлизмов (5% корпуса), из них: Существительные - 4 (5% существительных): Глаголы - 1 (17% глаголов):

Также был сделан анализ корпуса, использованного при опросах, по возрастным и гендерным признакам и с позиции употребления науатлизмов в составе фразеологизмов.

В качестве вывода по этому этапу исследования, мы считаем, что:

1. регистрация науатлизмов в словарях и данные, получаемые в результате опроса, не
всегда совпадают.

2. употребление науатлизмов мужчинами и женщинами, а также поколениями
представляет количественные и качественные расхождения, как и лексических значениях,
так и в употреблении их в составе фразеологизмов.

Исследование динамики рассматриваемого корпуса было осуществлено на основе применения модифицированной методики М. В. Марчук. С учетом специфики данной работы дополнительная методика исследования и составлены таблицы по каждому слову корпуса, включая туда следующую информацию: ВЗ - всего значений (TS - total de significados) НЗ - новые значения (NS - nuevos significados)

УСЗ - ушли старые значения (DAS - desaparecieron anteriores significados) ВФ - всего фразеологизмов (TF - total de fraseologismos) НФ - новые фразеологизмы (NF - nuevos fraseologismos) УСФ - ушли старые фразеологизмы (DAF - desparecieron anteriores fraseologismos)

П - перестановки значений (R - reordenamientos) (в этой колонке знаком + отмечались любые изменения, происшедшие с науатлизмов, как то: количество значений или фразеологизмов, порядок значений или фразеологизмов и т. д.)

Первый ряд таблицы, в котором расположена информации, полученная из словаря Робело, считается базовой информацией. Последующие ряды с данными других словарей и опроса отражают изменения, происшедшие с исследуемым науатлизмом в сравнении с информацией Робело. Например:

camote	TS	NS	DAS	TF	NF	DAF	R
Robelo	4			1
Cabrera	4	1	1	1			+
Santamaría	6	3	1	2	1		+
Lara	4	1	1	3	2		+
DRAE92	7	5	2	2	1		+
DRAE01	6	4	2	3	2		+
Информанты	7	4	1	1	1	1	+

Данные, представленные таким образом, дают нам возможность реализовать два типа анализа корпуса: общий и детальный.

Однако, не все науатлизмы нашего корпуса используются во фразеологизмах, поэтому, с целью упрощения анализа, данные по таким словам были организованы в так называемые сокращенные таблицы, их них были убраны колонки, посвященные соответствующей информации (т.е. ВФ - TF, НФ - NF, УСФ - DAF). Рассмотрим пример подобной таблицы.

coyote	NS	NS	DAS	R
Robelo	6
Cabrera	4	3	5	+
Santamaría	6	4	4	+
Lara	5	4	5	+
DRAE92	2	1	5	+
DRAE01	2	1	5	+
Информанты	6	5	5	+

Следующим шагом нашего исследования по этому вопросу стало выяснение качественного изменения словарных статей науатлизмов, какие и сколько из них расширили, сузили или изменили другим способом свои лексические значения по отношению к указанному в словаре Робело, был осуществлен анализ общих тенденций у науатлизмов, в которых были замечены замены лексических значений по сравнению с тем, что было зарегистрировано в словаре Робело.

На основании проведенного нами исследования представительных словарей и опроса информантов установлено, что рассмотренные в данной работе науатлизмы являются неотъемлемой частью мексиканского варианта испанского языка, однако сведения о них (по данным словарей) не всегда совпадают с настоящим положением этих слов в культурном языке г. Мехико (опрос информантов).

18 Выявленные нами различия зависят от:

- года выпуска, места издания словаря и задач, поставленных авторами (размер словаря,
направленность на пользователя, активный или пассивный и т.д.);

- гендерными приоритетами;

- разницей в возрасте;

- стилистической окраски науатлизма.

В заключении подведены итоги исследования и сформулированы основные выводы.

1.      Основная тенденция в отношении науатлизмов как части мексиканского варианта
испанского   языка   -   это   постепенное   исчезновение,   обусловленное   постоянными
изменениями жизни,   экономики   и   образования.   Перманентное развитие   общества,
основанное на технологических достижениях, оказывает свое влияние на язык таким
образом, что устаревающие концепты сохранятся как историцизмы или полностью
исчезают из коллективной памяти.

2. Рассматриваемые в работе науатлизмы представляют собой неотъемлемую часть
мексиканского варианта испанского языка, о чем свидетельствует их полная ассимиляция,
проявляющаяся в:

- развитии лексических значений науатлизмов, происшедшем в составе испанского
языка;

- фразеологизации науатлизмов, т.е. в их вхождении в словосочетания, отмеченные
постоянным контекстом употребления,

На основании полученных нами результатов можно констатировать, что существует стабильная группа науатлизмов, которые являются неотъемлемой частью мексиканского варианта испанского языка, что подтверждается их полной ассимиляцией в языке, которая выражается в:

- постоянной и активной динамике лексических значений науатлизмов, наблюдаемой в
культурной норме испанского языка Мексики;

- участии в образовании фразеологизмов и устойчивых выражений (перманентных или
временных).

3. Динамика лексических значений науатлизмов представляет собой неоднозначный и
неоднородный процесс, который характеризуется разнообразными тенденциями, а
именно:

- расширением лексических значений,

- сужением лексических значений

- заменой лексических значений,

- комбинациями различных процессов одновременно,

- расхождениями в употреблении по гендерным и возрастным признакам, 4. В результате нашей работы по поиску, обработке, классификации, подсчетам и представлению полученной информации, можно утверждать, что разработанная и использованная в исследовании методика существенно помогла осуществлению работы, поскольку предоставила возможность составления сравнительных таблиц, позволивших проанализировать исследуемый материал.

Результаты исследования могут быть использованы как в теоретическом, так и в практическом аспектах, при составлении словарей, особенно тех, что учитывают вариативность испанского языка; в переводческой деятельности и преподавании испанского языка. Также они могут быть полезны для решения прикладных задач: более полного освещения процесса поступления иноязычной лексики в испанский язык в курсе истории испанского языка; более глубокого семантического описания заимствований в курсе лексикологии испанского языка; при подготовке спецкурсов по семасиологии испанского языка и его этимологическим источникам.

Основные положения диссертационного исследования отражены в следующих

работах:

1. Проблемы нормы в испанском языке// Проблемы теории языка и
переводоведения/Межвузовский сборник научных трудов. - М: МГОУ, 2003, №
16.-С. 66-74.

2. К вопросу об ацтекизмах, мексиканизмах и науатлизмах// Проблемы лингвистики
и межкультурной коммуникации/Межвузовский сборник научных трудов. - М:
МГОУ, 2003, II. -С. 116-127.

3. Квантитативный анализ лексических значений науатлизмов в диахронии (по
данным словарей)// Проблемы теории языка и переводоведения/Межвузовский
сборник научных трудов. - М: МГОУ, 2004, № 19 - С. 67-77.

4. Синхронный квантитативный анализ лексических значений науатлизмов (по
данным информантов)// Проблемы теории языка и
переводоведения/Межвузовский сборник научных трудов. - М: МГОУ, 2004, №
20.-С. 69-80.

5. Особенности общеупотребительной терминологии//журнал Учитель, М: 2004, №
5.-С. 51-55

ВВЕДЕНИЕ........................................................................................................................................................... 5

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ГРАММАТИЧЕСКАЯ СИНОНИМИЯ И СИНОНИМИЯ
ГЛАГОЛЬНЫХ ФОРМ: ПОДХОДЫ И ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ...................... 12

1.1. что такое синонимия грамматических показателей?.................................................... 12

1.2. Структуралистский подход к синонимии грамматических показателей............ 17

1.2.1. Пражский структурализм и американский дескриптивизм: строгие
оппозиции в грамматике. Алломорфы, варианты и синонимы.................................................... 17

1.2.2. Вариативность и структура языка в теории Андре Мартине......................................... 22

1.2.3. Обобщение структуралистской традиции в «Курсе общей морфологии» И. А.
Мельчука....................................................................................................................................................... 24

1.2.4. «Однозначность» морфологических форм в генеративизме: «блокирующий
принцип»....................................................................................................................................................... 27

1.3. Морфологическая синонимия и вариативность в отечественном языкознании
второй половины XX в................................................................................................................................. 31

1.4. Постструктуралистский анализ синонимии грамматических форм......................... 40

1.4.1. «Вариативность» и «наслаивание» как фактор(ы) грамматикализации: работы
Немана, Хоппера и Траугот.................................................................................................................... 43

1.4.2. Грамматическая синонимия в типологии глагольных категорий................................... 54

1.4.3 «Конкуренция моделей» в теории «языковой сложности» Эстена Даля....................... 61

1.4.4. Грамматическая синонимия в других постструктуралистских теориях..................... 67

1.5. Некоторые обобщения...................................................................................................................... 70

1.6. Понятие базовых элементов парадигмы. Круг рассматриваемых глагольных форм............. 73

1.7. Методологические вопросы исследования синонимичных глагольных форм... 76

1.7.1. Источники информации................................................................................................................ 76

1.7.2. Вариативность в системе vs. вариативность между системами: социолектные
и диалектные различия............................................................................................................................. 78

1.7.3. Функции глагольных форм в тексте: «денотативная» vs. «прагматическая» и
«дискурсивная» семантика..................................................................................................................... 79

1.7.4. Круг рассматриваемых языков. Проблема типологической выборки............................ 83

ГЛАВА ВТОРАЯ. ГЛАГОЛЬНЫЕ СИСТЕМЫ С СИНОНИМИЧНЫМИ
ФОРМАМИ РЕЗУЛЬТАТИВА, ПЕРФЕКТА И ПРЕТЕРИТА.................................................. 87

2.1. Результатов — перфект — перфективное прошедшее: структура и семантика,
эволюция..................................................................................................................... 87

2.2. Синонимия результативов............................................................................................................... 88

2.2.1. Семантические типы соотношения альтернативных результативных
конструкций................................................................................................................................................. 89

2.2.2. Лексические источники резулыпатива и их синонимия....................................................... 93

2.2.3. Формальные типы соотношения резулыпативов................................................................. 97

2.2.4. Выводы............................................................................................................................................ 113

2.3. Несколько перфектов в одной системе............................................................................................. 114

2.3.1. Полисемия перфекта. Вопрос о «синонимичности» перфекта и результатива.
114

2.3.2. Диахронические свойства перфекта. Семантическая нестабильность перфекта
как типа грамматических показателей........................................................................................... 121

2.3.3. Дополнительное распределение в зависимости от переходности и
аспектуального типа: перфекты центральноевропейского ареала и их типологические
параллели................................................................................................................................................... 125

2.3.4. Унификация перфектной конструкции и оппозиция перфект/результатив: ареал
«перфекта европейского побережья», армянские языки............................................................ 747

2.3.5. Квазисинонимия, связанная с дополнительными значениями перфекта........................ 165

2.3.6. Синонимичные формы перфекта и результатива со связкой и без связки................... 173

2.3.7. Выводы................................................................................................................................................. 181

2.4. Несколько перфективов и претеритов в одной системе...................................................................................... 183

2.4.1. Старый претерит и бывший перфект...................................................................................................... 185

2.4.2. «Обратное» распределение бывшего перфекта и старого претерита по
временной дистанции: румынские диалекты, карачаево-балкарский......................................................................... 204

2.4.3. «Длинная» и «краткая/неспрягаемая» формы простого прошедшего........................................................... 207

2.5. ВЫВОДЫ........................................................................................................................................................ 213

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ГЛАГОЛЬНЫЕ СИСТЕМЫ С СИНОНИМИЧНЫМИ
ФОРМАМИ ПЛЮСКВАМПЕРФЕКТА........................................................................................ 216

3.1. Особый статус плюсквамперфекта в глагольной системе. Семантика
плюсквамперфекта................................................................................................................................... 216

3.2. источники и диахроническая судьба........................................................................................ 223

3.3. Морфологические соответствия результатива, перфекта и перфективного

ПРОШЕДШЕГО.................................................................................................................................................. 228

3.3.1. Сохранение параллелизма двух плюсквамперфектов, связанное с
результативными оттенками.......................................................................................................... 229

3.3.2. Первый диахронический путь: от квазисинонимии к полной синонимии............. 234

3.3.3. Второй диахронический путь — образование «неактуального
прошедшего» 239

3.4. Сверхсложные прошедшие времена и «регулярный» плюсквамперфект в одной
системе........................................................................................................................................................... 245

3.4.1. Сверхсложные формы какретроспективизированные................................................. 245

3.4.2. Плюсквамперфект и ретроспективизированное прошедшее..................................... 252

3.4.3. Остаточные системы: сверхсложные формы как показатели неактуального
прошедшего и антирезультатива................................................................................................... 263

3.4.4. Эвиденциализация сверхсложных форм................................................................................ 277

3.4.5. Экскурс: дополнительно ретроспективизированный и «регулярный»
плюсквамперфекты................................................................................................................................. 287

3.5. Плюсквамперфекты, образованные при помощи аориста и имперфекта
вспомогательного глагола.................................................................................................................. 294

3.5. 1. Романские языки: аспектуальная «рокировка» двух плюсквамперфектов................. 294

3.5.2. Славянские языки: ранняя модальная специализация одной из
плюсквамперфектных форм.................................................................................................................. 311

3.5.3. Книжный древнерусский «Повести временных лет» и албанский: возможные
эвиденциальные противопоставления.............................................................................................. 317

3.6. ОТ ПРОТИВОПОСТАВЛЕНИЯ ПЛЮСКВАМПЕРФЕКТОВ ПО МОДАЛЬНОСТИ К СИНОНИМИИ: CASUS
LATINUS............................................................................................................................................................ 323

3.6.1. Плюсквамперфект индикатива и его модальные значения............................................... 323

3.6.2. Плюсквамперфект конъюнктива и его экспансия в модальной зоне значений.... 327

3.6.3. Конвергенция двух плюсквамперфектов на периферии Романии................................... 331

3.7. Перфект в плюсквамперфектной функции и собственно плюсквамперфект 339

3.8. Выводы................................................................................................................................................... 345

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. ГЛАГОЛЬНЫЕ СИСТЕМЫ С СИНОНИМИЕЙ ФОРМ
ПРОГРЕССИВА........................................................................................................................................... 347

4.1. Семантика и полисемия прогрессива..................................................................................... 347

4.2. Формальное выражение, лексические источники............................................................... 356

4.3. Семантическое развитие.............................................................................................................. 359

4.4. Различные локативные конструкции..................................................................................... 362

4.4.1. Различные глаголы положения................................................................................................. 363

4.4.2. Локативные конструкции различного типа......................................................................... 368

4.5. Локативные конструкции и конструкции с глаголами движения........................... 380

4.6. Синонимия среди конструкций с глаголами движения................................................... 387

4.7. Синонимия с участием конструкций-источников «сфокусированного

ПРОГРЕССИВА»............................................................................................................................................... 390

4.8. Синонимия с участием связки нелокативного происхождения................................... 393

4.9. Выводы................................................................................................................................................... 396

ЗАКЛЮЧЕНИЕ....................................................................................................... 398

ЛИТЕРАТУРА......................................................................................................... 409

УКАЗАТЕЛЬ ЯЗЫКОВ.......................................................................................... 440

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ................................................................................... 444

ВВЕДЕНИЕ

Предметом нашей диссертации является проблематика, неоднократно обсуждавшаяся в лингвистической литературе, но предметом монографического исследования не становившаяся — типология грамматической синонимии, синхронного сосуществования и диахронической судьбы словоизменительных форм одного языка, либо полностью совпадающих в плане содержания (полностью синонимичных), либо имеющих общее базовое употребление и взаимозаменимых в большинстве контекстов, хотя в некотором количестве диагностических контекстов и различаемых (квазисинонимичных). В современной литературе по грамматической типологии растёт интерес к феномену «неоднородности» систем грамматических (в том числе глагольных) показателей в языках мира, несводимости их к чёткой структурной системе оппозиций, сосуществованию в каждом синхронном состоянии языка различных «конкурирующих» единиц, что связано как с диахронической эволюцией языка, так и с особенностями возникновения грамматических значений в языке. Хотя такое сосуществование и постулируется в качестве одного из основных принципов синхронного и диахронического изучения грамматических показателей уже с 1980-х годов [Lehmann 1982], [Hopper 1991], предметом детального осмысления оно становится только в самые последние годы: ср. в особенности недавнюю монографию [Dahl 2004]. С этими тенденциями связана актуальность диссертации.

Научная новизна работы определяется тем фактом, что проблема грамматической синонимии еще недостаточно отражена в существующих работах как по лингвистической семантике, так и по общей морфологии (мы имеем в виду наиболее распространенное в современных работах понимание морфологии как науки, которая включает в себя и грамматическую семантику). Внимание исследователей синонимии обращено на пропозициональную, синтаксическую и особенно лексическую синонимию, — то есть на явления, устанавливаемые на открытых классах единиц (по крайней мере поверхностных) и потому фундаментальные, чрезвычайно распространенные и присущие практически любому языку. В этом смысле характерен подзаголовок классической работы Ю. Д. Апресяна «Лексическая семантика», который

гласит: «Синонимические средства языка» — подзаголовок этот носит, конечно
же, не столько отождествляющий, сколько расширительный характер, однако
подчеркивает ведущую роль именно лексического уровня в проблематике
тождества языковых означаемых. Синонимические отношения, связанные не с
«лексико-семантическим», а «морфосемантическим» уровнем лексической
семантики, по терминологии Б. Ю. Городецкого [1969], — обычно
рассматриваются только в той части, которая затрагивает словообразовательные
аффиксы; а это тот случай морфемной синонимии, которая связана с
парадигматическими отношениями в лексике. Действительно, постулируемая,
например, И. А. Мельчуком [1997: 332] синонимия некоторых употреблений
суффиксов -лив- и -н- связана с синонимией соответствующих прилагательных,
например, суматошливый и суматошный. Более близкая к нашей проблематике
синонимия словообразовательных показателей, передающих

грамматикализирующиеся значения, например, фазовые — инхоативов за- и по-[Кобозева 2000: 36] — также связана с системными соответствиями, определяемыми на множестве лексем (петь : запеть = бежать : побежать); лексическими являются и варианты выражения видового значения типа постичь — постигнуть или обертывать — оборачивать, анализируемые в [Апресян 1995]; синонимия словообразовательных суффиксов в русском подробно разбирается в [Улуханов 1977: 198 и след.].

Словоизменительные значения, в отличие от лексических и
словообразовательных, в любом языке немногочисленны, объединяются в
закрытые классы — т. н. грамматические категории (в понимании работы
[Зализняк 1967]) и гораздо более четко структурированы — как
характеристическое свойство граммем структурированность указана, например,
в [Мельчук 1997: 243]. Все эти несомненные языковые факты, установленные в
рамках структуралистской парадигмы, имплицитно побуждают считать
тождество означаемых маргинальным явлением, не нарушающим
«нормального» устройства грамматических категорий. Синхронный

структуралистский подход, представляющий грамматические значения как четкую систему оппозиций, допускает синонимию таких значений фактически лишь как поверхностную вариативность глубинных семантических противопоставлений (ср., например, понятие варианта словоформы в [Зализняк 1967: 29] и парадигм с типовыми колебаниями [там же: 109]; о понятии

варианта и «избыточных» парадигмах см. работу [Апресян 1995], касающуюся, как уже говорилось, видовых парадигм в русском языке, которые являются словоизменительными, а не словообразовательными). Во второй половине XX в. вариативность и синонимия в глагольной системе стали предметом нескольких отечественных работ, генетически связанных как с западным структурализмом, так и с традицией нормативной стилистики, но кое в чём предвосхищавших более поздний подход (монографии и статьи Е. И. Шендельс, В. Н. Ярцевой и др., подробнее см. в Главе первой); эти работы не содержали, впрочем, типологических обобщений.

Исследования грамматики последних лет, выполненные уже в иной — постструктуралистской — парадигме (особо выделим [Lehmann 1982], [Hopper 1991], [Hopper, Traugott 1993], [Bybee et al. 1994]), однако, демонстрируют как нечеткость границы между лексическими и грамматическими явлениями, связанную с постоянно совершающимся переходом первых во вторые (так называемой грамматикализацией), так и с возможностью параллельного развития нескольких таких переходов, когда различные (или даже один и тот же) лексические источники дают в языке несколько грамматических форм, значение которых может и полностью совпадать. Хотя в дальнейшем такие формы нередко вновь «расходятся» — обычно развивая дополнительные дифференцирующие значения — такие системы не являются лишь мгновенной интермедией при смене «старого» «новым», как это иногда понималось в структурализме (и как нередко понимается и теперь в порождающей грамматике); они могут вполне устойчиво существовать на протяжении достаточно большого исторического периода. Кроме того, дальнейшая диахроническая судьба синонимических форм определяется не только и не столько синхронными потребностями системных противопоставлений, сколько типологически устойчивыми закономерностями эволюции той или иной структуры (то есть сохранением того, что в отечественной традиции принято именовать восходящим к В. фон Гумбольдту термином «внутренняя форма» — в данном случае этот термин не очень удобен, так как речь идет и о словоизменительных «формах» в собственно морфологическом значении слова). Эта точка зрения уже нашла отражение во многих типологически ориентированных описаниях конкретных языков.

Во всех названных работах, однако, принцип синхронного сосуществования единиц со сходной дистрибуцией раскрыт достаточно кратко и не сопровождается исследованием синонимии показателей конкретных грамматических значений. Между тем исследования, проведённые (отчасти даже теми же авторами) в рамках указанного подхода, в то же время указывают и на существование нетривиального сходства между структурой и семантикой грамматических показателей определённых типов (cross-lingustic gram types, таких, как «будущее время», «перфект», «прогрессив») в генетически не связанных языках. Вопрос о том, какой характер носят тенденции, определяющие сосуществование синонимичных форм с определённым значением в различных языках, ранее не поднимался (хотя отдельные замечания в этой связи делались).

Целью нашей работы является именно выявление типологически регулярных соответствий между синонимичными глагольными показателями определённых типов в языках мира. В нашей работе мы ограничимся видо-временными формами глагола (иногда с обсуждением также модальных); из всего же многообразия глагольных форм рассматриваются только так называемые «базовые формы парадигмы» (это понятие комментируется в Главе первой), лучше описанные и легче обобщаемые с типологической точки зрения. Особое внимание уделяется грамматическим формам с референцией к прошлому (перфекту, простому прошедшему, плюсквамперфекту), так как сколько-либо систематические наблюдения относительно этого класса форм в литературе практически отсутствуют (тогда как, например, о синонимии в области будущего времени говорится в достаточно большом числе работ).

Соответственно вышеизложенной цели полагаются следующие задачи:

1)             для   каждой   из   исследуемых   форм   систематически   изложить
известные      в      типологической      литературе      формальные      и
семантические   свойства;   некоторые   свойства   плюсквамперфекта
(Глава 3), кроме того, выявлены нами в ходе самостоятельных
исследований;

2) определить теоретическое пространство возможностей, с одной
стороны — формально-морфологическое для грамматикализации
нескольких подобных форм в одной системе, с другой стороны —
семантическое для будущей дифференциации этих форм.

3) отделить явления, носящие контактно-ареальный характер, от
явлений, носящих заведомо типологический характер, независимый
от контактного влияния;

4) выявить засвидетельствованные типы синонимии глагольных форм с
данным значением;

5) выявить диахронические пути развития подобных синонимичных пар
(или большего количества) форм.

6) предложить объяснения наблюдаемых типологических фактов;

7) предложить некоторые обобщения более высокого уровня,
касающиеся не только отдельных типов форм с конкретным
значением, но и грамматической синонимии вообще.

Материалом для данного исследования послужили описания грамматик языков мира, исследовательские работы по различным аспектам грамматического устройства отдельных языков, а также данные, полученные в ходе работы с информантами. В работе так или иначе задействованы данные около ста языков, в которых отмечено обсуждаемое явление; из них достаточно подробно рассмотрены данные восьмидесяти пяти (сюда входят и различные этапы существования «одного и того же языка», например, древнеанглийский и современный английский, старояпонский и современный японский, для которых характерен совсем разный синхронный характер глагольных систем в интересующем нас аспекте). При обсуждении смежной проблематики (прежде всего характеристики рассматриваемых типов глагольных показателей) дополнительно привлечены данные ещё сорока семи языков.

Методологические вопросы исследования выделены в особый раздел в Главе Первой, которая посвящена более подробному обсуждению теоретических проблем, связанных с феноменом синонимии грамматическим показателей. Основной методологический подход, используемый в настоящей работе, заключается в рассмотрении грамматического показателя как единства содержательной (морфологического материала) и семантической сторон. Морфологические единицы, выражающие сходные или тождественные значения, но имеющие различные (не сводимые друг к другу) планы выражения, рассматриваются отдельно (требование «поверхностного анализа» по [Dahl 1985]).

Теоретическая значимость. Результаты исследования имеют значение для решения как ряда общетеоретических вопросов в рамках типологии грамматических категорий, так и для трактовки ряда явлений в конкретных языках. Прежде всего, это касается самой проблематики грамматической синонимии. Устанавливаются закономерности этого явления, которое иногда прежде рассматривалось как имеющее хаотичный, несистемный характер. Кроме того, общетеоретические наблюдения по данной проблематике пополняются конкретным исследованием отдельных типов форм. Выявляются факты, представляющие интерес для типологического освещения этих форм как таковых (перфекта, плюсквамперфекта, простого прошедшего), независимо от общих вопросов грамматической синонимии.

Практическое значение. Работа может использоваться как для будущих исследований в области грамматической типологии, так и для описательной трактовки ряда явлений в конкретных языках. Действительно, при описании языков нередки случаи, когда провести семантическую границу (или установить самое наличие таковой) между двумя формами, имеющими близкое распределение и семантику, очень сложно, зачастую потому, что не всегда понятно, какие именно различия здесь ожидаемы. В традиционных грамматиках такие формы выступают под ярлыками вроде «плюсквамперфект I и II», «будущее простое и будущее неопределенное» и т. п. В этом отношении типологические исследования могут оказать практическую помощь при первичной дескрипции языка; с одной стороны, исследователю станут доступны сведения о том, какие пары форм (с точки зрения как семантики, так и формального устройства) в языках мира имеют тенденцию к полной синонимии (и насколько устойчива эта синонимия), а какие — к дополнительной дифференциации и какой именно; с другой стороны, ему будет предоставлен набор диагностических контекстов, в которых (квази)синонимичные формы могут различаться — ив каких-то языках действительно различаются.

Работа может использоваться также в новых описаниях грамматик языков, рассматриваемых в ней, а также в университетском преподавании (в курсе общей морфологии, в спецкурсах по грамматической типологии, в том числе и по типологии отдельных типов глагольных показателей).

Апробация работы. По теме диссертации были сделаны доклады на международной конференции по языкам и литературам Южной Азии «ICOSAL

Moscow» (ИСАА МГУ, июль 2003 г.) и на рабочем совещании по ирреальным категориям глагола (Институт востоковедения РАН, апрель 2003 г.). Диссертация обсуждалась на кафедре теоретической и прикладной лингвистики МГУ им. М. В. Ломоносова.

Структура работы. Диссертация состоит из введения, четырех глав, заключения и библиографии; к ней приложены Указатель языков и список сокращений.

Благодарности. За информацию по агульскому языку (хпюкский говор) выражаем нашу благодарность С. Р. Мердановой (Махачкала), за подробную информацию по формам плюсквамперфекта в испанском языке — Э. Оливан Гарсиа (Барселона); за консультацию по болгарскому — Е. Валчанову (София); неопубликованные экспедиционные материалы сообщены нам Т. А. Майсаком (багвалинский) и А. Б. Шлуинским (ненецкий, карачаево-балкарский). За ценные замечания относительно мёртвых языков (в том числе и к нашим предшествующим публикациям по этой тематике) благодарим специалистов-филологов Ю. В. Баранова (латинский) и П. В. Петрухина (древнерусский). Ряд типологических обобщений (связанных с соотношением плюсквамперфекта, «неактуального прошедшего» и экспериенциального значения) обсуждался с Н. В. Востриковой и А. Б. Шлуинским.

За иную помощь — предоставленные тексты работ, библиографические указания и / или участие в обсуждении темы на LinguistList — благодарим П.-М. Бертинетто, А. Д. Великорецкого, К. Гёрингера, В. Ю. Гусева, Л. Кертеса, Ю. Л. Кузнецову, Ю. А. Ландера, Т. А. Майсака, М. А. Мащенко, П. В. Петрухина, М. Сквартини, К. Уитли, А. Ю. Урманчиеву, Ф. Фичи, В. Фридмана, В. Л. Цуканову, О. Шинкарука.

Особо мы признательны В. Ю. Шевяховой за предоставленную возможность работы с научными журналами из электронной библиотеки Бостонского колледжа.

Глава первая.

Грамматическая синонимия и синонимия глагольных форм: подходы и теоретические проблемы

1.1. Что такое синонимия грамматических показателей?

Под грамматическими показателями — соответствие английского термина gram(s), который используется в [Bybee, Dahl 1989] и [Bybee et al. 1994]; термин gram предложен одним из соавторов последнего издания, американским типологом Биллом (Вильямом) Пальюкой — мы подразумеваем морфемы или иные морфологические знаки (такие, как чередования, редупликации и проч.), аффиксальные или корневые (например, корни вспомогательных глаголов или частицы), выражающие грамматические значения — т. е. такие значения, выражение которых обязательно для всех словоформ данного класса лексем (согласно неформальному определению, данному в [Зализняк 1967: 22—24]).

Понятие языковой синонимии — в основном применительно к лексике — имеет долгую историю, несколько конкурирующих определений и даже принципов определения (см. обзор и обширную библиографию в: [Апресян 1974/1995: 216—224]). Представление о синонимии как о «семантическом тождестве», названное Ю. Д. Апресяном «естественным» (там же: 217), долго не получало полной поддержки в лингвистике и сопровождалось различными оговорками, а иногда даже и заменялось на противоположное утверждение (восходящее еще к В. фон Гумбольдту и А. А. Потебне), согласно которому синонимия, напротив, не может усматриваться в случае полного тождества означаемых, а непременно требует определенных различий в семантике единиц, участвующих в этом отношении; в XX веке, по крайней мере в первой его половине, такая трактовка в языкознании была даже доминирующей (ср. цитируемую Ю. Д. Апресяном обобщающую формулировку А. Б. Шапиро: «общее мнение сошлось на том, что синонимами не являются слова различного звукового состава, полностью совпадающие по значению. ... Синонимами являются слова... содержащие в своих, сходных в целом, значениях те или иные

различия» [Шапиро 1955: 72]); применительно к грамматической синонимии подобное понимание предложено уже в первой отечественной работе, где употребляется этот термин — [Пешковский 1930].

Указанный подход к синонимии опирается не только на филологическую традицию нормативной стилистики, но и на объективные языковые тенденции. Наряду с хорошо известным принципом «асимметричного дуализма языкового знака» (сформулированным С. О. Карцевским), согласно которому между планом означающего и планом означаемого в языковом знаке принципиально нет однозначного соответствия [Карцевский 1929] и всякий знак «является виртуально «омонимом» и «синонимом» одновременно» [там же: 239], существует, по-видимому, и иной, в некотором смысле противоположный ему, семиотический функциональный принцип, согласно которому знаковая система стремится, напротив, к идеальному и принципиально недостижимому одно-однозначному соответствию означающего и означаемого — это требование «изоморфизма языка и модели мира» по [Haiman 1985] (см. также [Кобозева 2000: 40, 100]) или «порядка» («упорядоченности», order) no [Dahl 2004: 19]. Выражается этот принцип, в частности, в дифференциации синонимических средств языка, которые после некоторого (возможно, большого) периода сосуществования начинают различаться если не в плане сигнификата и денотата, то по крайней мере в синтактике, прагматике и иных свойствах (ср. широко известный пример слов лингвистика и языкознание, тождественных по денотату, но различающихся по синтактике — словосочетание сравнительно-историческая лингвистика менее допустимо, чем сравнительно-историческое языкознание). Естественно, это относится и к синонимии грамматических показателей, ср., например, стилистически маркированное -ою в рукою рядом с нейтральным -ой в рукой. В связи с этим в литературе неоднократно встречается утверждение, согласно которому в языке вообще нет (точных) синонимов ни на каком уровне; якобы существует системная «боязнь синонимов» в языке, подобно тому как в аристотелевой физике «природа боялась пустоты» — [Aronoff 1976], [Kiparsky P. 1983] (принцип «избегай синонимов» — Avoid Synonyms Principle), [Williams 1997]. В [Croft 2000:176] это положение названо «первым принципом распространения» (Propagation), а в [Dahl 2004: 77—78] такое утверждение (Даль видит в нём скорее не принцип, а тенденцию диахронического развития, одну из нескольких) сопоставлено с принципом

«ниши» в экологии — два вида в экосистеме не могут занимать одну и ту же нишу и вступают в отношение конкуренции.

Тем не менее указанная тенденция, хотя объективно и несомненно существующая, по крайней мере в синхронном срезе не имеет абсолютного характера — слова с идентичными лексическими значениями в естественных языках всё-таки засвидетельствованы, поэтому принятое в Московской семантической школе разделение синонимов на «точные» или «абсолютные», толкования которых полностью совпадают, и «неточные» или «квазисинонимы», толкования которых имеют большую общую часть (ср. [Апресян 1974/1995: 218]), как представляется, адекватно отражает как синхронную, так и диахроническую реальность языковых элементов, близких по значению. Аналогичное разделение предлагалось на морфологическом уровне для словообразовательных аффиксов, ср. апеллирующий к понятию «инварианта» (основного, единого во всех употреблениях значения) подход работы [Улуханов 1977: 199]: здесь «синонимичными» признаются аффиксы, «инвариантное» значение которых совпадает, а «частично синонимичными» — аффиксы с совпадающими «контекстыми» (вторичными) значениями.

Указанный понятийный аппарат вряд ли может быть механически перенесён на материал грамматических показателей. Так, известно, что грамматические показатели, несмотря на свойственную им высокую степень семантической обобщенности, обладают целым рядом отчетливо различающихся употреблений и интерпретаций (например, «несовершенный вид» в русском языке имеет актуально-длительное, общефактическое, конативное и другие употребления; «перфект» в английском языке — собственно перфектное, результативное, т. н. перфект «свежих новостей» и другие употребления). Не всегда их значения могут быть переданы при помощи таких (и только таких) средств, как толкования, к сопоставлению которых и апеллирует понимание синонимии в Московской семантической школе. Частные употребления грамматических показателей имеют нетривиальную структуру, которую, по-видимому, перспективнее всего описывать при помощи установления связей между «смежными» (и, как правило, диахронически связанными) употреблениями показателя, так называемой «семантической сети» или «семантической карты» (о методологии семантических карт см. [Anderson L. 1982, 1986], [van der Auwera, Plungian 1998], [Haspelmath 2002], [Татевосов

2002]). Среди употреблений грамматического показателя обычно выделяется «базовое» употребление (иногда и несколько таких употреблений), обладающее целым комплексом признаков (как правило, оно семантически проще и диахронически старше прочих значений, свойственно большинству контекстов и т. п.); ср. обсуждение «базового значения» (оно же «базовый смысл» или «базовое употребление») в [Dahl 1985: 9—10]; остальные употребления называются при этом «периферийными» или «вторичными» (secondary uses). Выделение «базовых» употреблений для каждого грамматического показателя, естественно, представляет собой особую задачу. Так, базовым употреблением английского перфекта признается «собственно перфектное», или значение текущей релевантности [Anderson L. 1982]. Для большинства устойчивых типов грамматических показателей этот анализ в работах последнего времени уже проведен (ср. прежде всего работы [Dahl 1985] и [Bybee et al. 1994], а также многочисленные типологически ориентированные статьи и коллективные монографии).

При типологической идентификации и сравнительном исследовании грамматических показателей достаточно часто используется известный уровень обобщения, при котором в качестве значения того или иного показателя рассматривается его базовое употребление; реальное семантическое содержание показателя при этом обедняется, однако «это ограничение не принципиальное, так как при более глубоком исследовании проблемы все не-базовые значения граммемы¹ тоже могут быть учтены» [Плунгян 2000: 231].

При сравнении семантики двух и более грамматических показателей, для признания их полностью синонимичными мы требуем, по аналогии с синонимией лексем, одинакового характера как базовых, так и вторичных употреблений показателя и тождества их синхронных семантических сетей. Такими показателями, например, являются в современном испанском языке показатели имперфекта конъюнктива -га- и -se-; они, судя по синхронным описаниям, свободно взаимозаменимы во всех контекстах (см. [Lunn, Cravens 1991]), в том числе и в случаях вторичных употреблений.

¹ Здесь термин «граммема», используемый в нашей работе только в смысле «грамматическое значение», соответствует грамматическому показателю как единству означаемого и означающего. —Д. С.

Квазисинонимичными грамматическими показателями признаются такие показатели, у которых совпадает базовое употребление (или все базовые употребления, если их несколько); множества вторичных употреблений при этом не совпадают. Например, в лезгинском языке квазисинонимичны два показателя плюсквамперфекта [Haspelmath 1993] — при общем базовом употреблении, 'предшествование в прошедшем', множества вторичных употреблений указанных форм не совпадают: у второй формы оно включает целый ряд дополнительных элементов ('отмененный результат', 'давнопрошедшее'...), в то время как у первой формы оно пусто.

Методологически безопаснее в том случае, если информация о вторичных употреблениях тех или иных грамматических показателей отсутствует или слишком скудна для их детального сравнения, также постулировать именно квазисинонимию этих показателей (см. также ниже о методологических проблемах исследования).

При дальнейшем употреблении терминов синонимия и синоним, если специально не оговорено обратное, имеется в виду (аналогично тому, что принято в лексической семантике) как полная синонимия, так и квазисинонимия.

В нескольких дальнейших разделах данной главы мы рассмотрим некоторые предлагавшиеся в языкознании XX — начала XXI века трактовки проблемы синонимии грамматических показателей. Обзор этот никоим образом не претендует на полноту; внутри- и межъязыковая «вариативность» («варьирование») — тема достаточно популярная в отечественной и зарубежной лингвистике второй половины XX в., и число работ по ней очень велико; тем не менее немногие из них в части, релевантной для нашей проблематики (внутриязыковая синонимия словоизменительной морфологии) представляют теоретический интерес.

Сразу оговоримся также, что наше изложение ведётся не в порядке строго хронологическом, а в соответствии с некоторым идеализированным вектором «от структурализма к постструктурализму», от идеи жёстких оппозиций в языке и хаотичной поверхностной вариативности в речи — к идее равноправного сосуществования параллельно возникших грамматических единиц со сходной дистрибуцией. Вот почему генеративистский подход

Эроноффа 1970-х годов и структуралистско-генеративистский подход Мельчука 1970—1990-х излагается прежде, чем работы по грамматикализации В. М. Жирмунского или даже (в экскурсе) теория слоев языка у Бодуэна; время выдвижения идей и время завоевания ими господствующих позиций, как это часто бывает в науке, не совпадали. Промежуточное положение между этими двумя полюсами занимает совокупность работ по синонимии и вариативности грамматических показателей, появившихся в отечественном языкознании второй половины XX в.: в чём-то они испытывают влияние различных направлений структурализма, в чём-то продолжают, по сути, прескриптивную, а не описательную традицию нормативной стилистики, а некоторые предвосхищают позднейшие принципы теории грамматикализации.

1.2. Структуралистский подход к синонимии грамматических показателей

1.2.1. Пражский структурализм и американский дескриптивизм: строгие оппозиции в грамматике. Алломорфы, варианты и синонимы

Применение структуралистских представлений о языке как о системе чётких оппозиций к морфологии — зачастую выражавшееся в переносе фонологического понятийного аппарата на морфологический уровень — начинается в 1930-е годы в рамках так называемого «пражского структурализма». Обычно в этой связи указывают на знаменитые статьи Р.О.Якобсона [Якобсон 1932, 1936], где, соответственно, значения категорий русского глагола и падежных категорий русского имени разбираются с точки зрения бинарных оппозиций: в рамках каждой из этих пар определён маркированный и немаркированный признак, а синонимия грамматических форм в известных контекстах рассматривается как нейтрализация этих противопоставлений. Якобсон принимает тезис «асимметричного дуализма» по Карцевскому (напомним, что работа [Карцевский 1929] была опубликована в первом же выпуске «Трудов Пражского лингвистического кружка» и должна также рассматриваться в ряду обсуждаемых работ пражцев) и усматривает образец синонимического отношения в «асимметрии коррелятивных грамматических форм»: «Два знака могут относиться к одной и той же предметной данности (выделение Якобсона —Д. С), но значение одного знака

фиксирует известный признак А этой данности, тогда как значение другого знака оставляет этот признак неупомянутым. Например, ослица может быть обозначена как словом ослица, так и словом осёл. При этом подразумевается один и тот же предмет, только во втором случае значение гораздо менее уточнено» [Якобсон 1932]. Таким образом, члены оппозиции могут входить в квазисинонимичные отношения, но, по-видимому, только указанного типа (связанного с противопоставлением маркированного члена оппозиции немаркированному). Статья [Якобсон 1936] содержит утверждение о том, что всякую грамматическую категорию любого языка можно представить в виде таких противопоставлений; таким образом, несмотря на то, что Якобсон принимает принцип «ассиметричного дуализма», идеалом грамматической системы языка оказывается всё же противопоставленность всех форм: сосуществования полностью синонимичных элементов системы (или квазисинонимичных, но имеющих каждый свои дополнительные значения) в рамках данной системы допущений не предусмотрено.

Из работ пражских структуралистов в связи с нашей темой нужно назвать два текста Владимира Скалички, явившиеся в печати в 1935 году; статья [Скаличка 1935] представляла собой опыт развития принципа ассиметричного дуализма; монография [Скаличка 1935а] — одно из первых структуралистских описаний грамматики конкретного языка (венгерского), в сопоставлении с целым рядом других языков. В статье разбирается омонимия и синонимия (в терминологии автора — «омосемия») языкового знака; впервые дано важное указание на то, что синонимия более свойственна «флексиям» или «формемам» (грамматическим показателям), чем корням [с. 121—122]; в качестве примеров синонимичных корней («омосемичных семантем») в книге «О венгерской грамматике» рассматриваются лишь супплетивные корни, выбор между которыми обусловлен грамматикой (лат. fer-o, tul-i, Ш-ит 'носить', вент. vagy-ok 'я есмь' — len-пёк 'я был бы'). Скаличка формулирует также принципиальное для структурализма утверждение — его не было у Карцевского — согласно которому как синонимия, так и омонимия языкового знака связаны со взаимоисключаемостью членов соответствующего ряда. В качестве примера приводятся, в частности, чешские окончания различных типов спряжения: «Омосемическими являются, например, флексии -/, -т в формах kupuj-i ['покупаю'], deld-m ['делаю']. Условием появления омосемии является опять-

таки взаимоисключаемость частей омосемической группы. Части омосемической группы подобны фонологическим вариантам, взаимно дополняющим друг друга. Взаимоисключаемость делает возможным их смысловую идентичность при формальном различии» [с. 121]. Указанное явление объясняется тем, что «ассиметричный дуализм... вызывает в языковой системе известные затруднения и осложнения. Поэтому языки — разные и каждый в неодинаковой степени — избегают его» [там же]. Это положение, как увидим, было последовательно развито дескриптивистами.

Школой структурализма, особенно подробно разрабатывавшей описание морфологического уровня языка, стал американский дескриптивизм; первые работы в этой области здесь появляются уже в 1930-е годы, параллельно выше указанным статьям Якобсона и Скалички. Вопрос о синонимии морфологических единиц (морфем) возникает в дескриптивизме на стадии группировки выделенных морфов — минимально значимых отрезков речи — в морфемы, что называется идентификацией морфем. Принципы идентификации выдвинуты в 1942 году 3. 3. Харрисом ([Harris Z. 1942]) и базируются на фундаментальном для дескриптивизма принципе дополнительного распределения (complementary distribution); алломорфами одной и той же морфемы признаются синонимичные единицы, никогда не встречающиеся в одном и том же морфемном окружении (например, алломорфы английского показателя множественного числа [s], [z], [iz], [en] в books 'книги', boys 'мальчики', classes 'классы', oxen 'волы').

Кроме того, в американском дескриптивизме выделяются два типа дистрибутивных отношений, имеющих ближайшее отношение к нашей проблематике: это свободное варьирование (free variation) — синонимия при отсутствии дополнительного распределения (русские примеры из [Арутюнова, Кубрякова 1961: 213]: рукой—рукою, шофёры—шофера) и неконтрастирующая дистрибуция («такое соотношение морфемных сегментов, при котором они, даже попав в одинаковое положение, не могут выполнять дистинктивной, смыслоразличительной роли»: -ся и -сь в вернулся—смеюсь дополнительно распределены, но тогда, когда эта норма нарушается, формы типа смеюся не несут никакой семантической нагрузки сравнительно со смеюсь). Относительно статуса данных единиц с точки зрения объединения в морфемы мнения разных дескриптивистов расходятся.

Так, например, Ч. Хоккет [Hocket 1947 : 331, 336 ff] критиковал подход Харриса за то, что единицы, находящиеся в отношении свободного варьирования, согласно его принципам не отождествляются. Хоккет предложил модификацию соответствующего принципа, согласно которому вместо дополнительного распределения требуется неконтрастирующее (таким образом, в парах вроде свечой — свечою усматривается одна и та же морфема творительного падежа). Данный анализ наталкивается, однако, на ту трудность, что синонимические морфемы могут употребляться для маркирования одной и той же грамматической категории у разных значений одной лексемы, например, англ. brother 'брат' - brothers 'сыновья тех же родителей', но brethren 'монахи, члены братств' (ср. русское хлеб — хлебы, хлеба): Хоккет обходит это препятствие тем, что считает подобные слова омонимами (и соответственно корни таких слов — разными морфемами).

С другой стороны, в рамках дескриптивизма выдвигалась точка зрения, согласно которой фонетически вполне различные морфы не могут считаться алломорфами, а представляют собой синонимы; для объединения в одну морфему необходим известный критерий фонетической близости (эту позицию отстаивал, в частности, Юджин Найда [Nida 1949: 90]).

В отечественной традиции критерий, аналогичный подходу Найды, сформулированный в рамках Московской фонологической школы (МФШ) и связанный с именами В. Н. Сидорова, А. А. Реформатского и П. С. Кузнецова, требует, чтобы морфы, входящие в одну морфему, были связаны друг с другом чередованиями. Таким образом, синонимия морфем усматривается в дополнительно распределенных показателях, например, во флексиях различных типов парадигм: так, русские окончания творительного падежа единственного числа -ой, -ом и -ю признаются тремя разными синонимичными морфемами; не являются алломорфами, с точки зрения МФШ, и супплетивные корни, вроде русских ид- и ше(д)-.

В качестве постскриптума к данному разделу — не столько исторического, сколько уже теоретического характера — укажем, что и современные трактовки алломорфии (уже не связанные рамками структурализма как направления) в общем следуют за позднедескриптивистским подходом к синонимии морфем. Нам представляются

справедливыми критические положения, выдвигаемые И. А. Мельчуком (2001: 243—244) против последней трактовки морфемы, в частности, то, что для выражения единства дополнительно распределенных аффиксов, а также супплетивных корней в таком случае требуются дополнительные понятия более высокого таксономического уровня; по замечанию В. А. Плунгяна (2000: 60— 61), такое решение покоится на «часто весьма зыбком критерии фонологической естественности».

Тем не менее нам представляется, что при решении проблемы алломорфии к случаям одинакового распределения синонимичных морфем следует применить по меньшей мере требование возможности перехода от одной морфемы к другой при помощи тех или иных чередований (в терминологии, используемой Мельчуком — представимости по означаемому). При таком компромиссном решении определения алломорфии как для класса корневых, так и для класса аффиксальных морфов приближается к симметрии (хотя всё же и не становится полностью симметричным, поскольку не полностью тождественное распределение корней, не связанных чередованиями, не обязательно предполагает объединения их в одной морфеме).

Похожее решение предлагается В. Б. Касевичем: «Если правило, фиксирующее переход от морфа X к морфу У в контексте С, указывает на фонологические признаки хотя бы одной из переменных — X, У или С, то морф

Уесть вариант морфа X. Так, морф рожн------ вариант морфа рожон-, поскольку

правило говорит об опущении гласной /о/ в корнях некоторого фонологического облика (хотя и не во всех). Но морф люд'- не есть вариант морфа человек-, так как правило перехода от человек- к люд- не апеллирует к фонологическому виду ни первого морфа, ни второго, ни контекста, в котором осуществляется замена

морфов. Поэтому люд'------- самостоятельная морфема, синонимичная морфеме

человек-» [1986: 41]. «Фонологически необусловленное» варьирование, лишённое фонетического сходства, отделено от алломорфии в [Алпатов 1991: 139, ср. также 144]: «Крайний случай фонетически необусловленного варьирования — так называемый супплетивизм, когда варианты такого рода не имеют и фонетического сходства. Сюда могут быть отнесены не только случаи

типа русск. ид------- ш-, но и обычно не относимые к супплетивизму случаи,

например, окончаний разных типов склонения. Варианты здесь столь различны, что принято считать их разными, но синонимичными морфемами».

1.2.2. Вариативность и структура языка в теории Андре Мартине

Французский лингвист Андре Мартине, один из последних крупных теоретиков «классического» (не «нео-») структурализма, посвятил проблеме вариативности языковой структуры особую работу [Мартине 1962]. Термин «variation», вынесенный в заголовок работы, означает, как комментирует автор, и процесс «варьирования», и являющиеся его результатом языковые «вариации». В этой работе бросается в глаза прежде всего то, что Мартине выделяет лишь «вариации в пространстве» (разные выражения одного и того же в различных диа-, этно- и/или идиолектах, не препятствующие взаимопониманию) и «вариации во времени» (то есть диахронический процесс изменения языка); проблема сосуществования в языке нескольких вариантов эксплицитно даже не обсуждается. Тем не менее его работа представляет собой некоторый шаг вперёд по сравнению с «жёстким» структурализмом в морфологии: во-первых, ставится самая проблема варьирования структуры, во-вторых, принципиальное внимание уделяется семантической стороне вопроса; семантические различия между единицами считаются столь же «субстанциальными» [с. 458—459], что и поверхностное распределение.

Мартине различает два аспекта системы языка, в которых может осуществляться варьирование: это парадигматический (класс взаимоисключающих единиц, элементов одной грамматической категории) и синтагматический, определяющий различие между различными грамматическими категориями (например, синтагматическая глагольная система включает в себя парадигматические категории времени, залога и т. п.). Данное разграничение — во всяком случае, как его представляет автор — полемично по отношению к дескриптивизму. Дескриптивистскую позицию, от которой Мартине отмежёвывается, он формулирует так: «никакие отношения, возможные или существующие между единицами, входящими в один и тот же класс, не могут рассматриваться в качестве элементов структуры языка... какие бы то ни было отношения между членами одного и того же класса, кроме самого факта их „контрастирования" друг с другом, считаются внеязыковыми

или, в лучшем случае, метаязыковыми и не относящимися к структуре языка» [там же: 454].

Значительная часть работы, как и гораздо более известная работа Мартине [Martinet 1955], посвящена вопросу о причинах и технике языковых изменений — теме, касающейся нашей проблематики лишь косвенно. Собственно вопрос вариативных элементов языка рассматривается в последнем разделе статьи [Мартине 1962: 460—464], выразительно озаглавленном «Внешние вариации и фундаментальная структура». Данный раздел полемичен по отношению к дескриптивизму и «дистрибуционистскому» подходу к морфологии. Хотя «для всех тех, кто изучает данный язык — будь то ребёнок или взрослый, — далеко не безразлично количество способов выражения генитива в изучаемом языке: имеются ли в нём две (или более) различные формы генитива или в результате выравнивания по аналогии представлен только один способ выражения этого падежа», понимание морфологии лишь как инвентаря алломорфов и правил их распределения ограничено: описываемые таким образом «акциденции» (внешние стороны сущности, термин, заимствованный их схоластики) «представляют собой лишь весьма периферийные аспекты подлинной структуры языка» [1962: 461]. Дело в том, что, согласно Мартине, подлинную структурную значимость имеет не столько возможность употребления той или иной единицы в определённой точке высказывания (что задаёт всё пространство возможностей традиционной формально-морфологической типологии: агглютинация, фузия, кумуляция, разрывные морфемы, алломорфия, супплетивизм и т. п.), а возможность употребления этой единицы в высказывании вообще, не морфологическая (линейная), а семантическая (нелинейная) сторона дела [там же: 462—463]; порядок значимых единиц — в отличие от порядка фонем — нерелевантен [там же]. Соответственно проблемы соотношения между поверхностными представлениями единиц являются второстепенными по сравнению со структурными соотношениями единиц, принадлежащих разным дистрибутивным классам (или одному и тому же, но с семантической, а не формальной точки зрения).

Получается, что структурализм, ориентированный на семантику (кроме как у Мартине, такой подход мы видели и у Якобсона) в еще меньшей степени,

чем структурализм, ориентированный на форму (дескриптивизм) уделяет внимание синхронному сосуществованию синонимичных единиц. Если дескриптивизм хотя бы ставит проблему «свободного варьирования» и допускает споры о статусе — алломорфическом или синонимическом — таких единиц, поднимает вопрос о синонимии супплетивных морфем и т. п., то семантико-ориентированный подход признаёт синонимию лишь как речевую нейтрализацию форм, противопоставленных в языке; конкретные средства выражения этой оппозиции и этой нейтрализации представляют для него лишь периферийный интерес.

1.2.3. Обобщение структуралистской традиции в «Курсе общей морфологии» И. А. Мельчука

Структуралистский подход к семантике грамматических показателей, жестко противопоставленных семантике лексических единиц, представлен, например, в «Курсе общей морфологии» (КОМ) И. А. Мельчука — этот фундаментальный компендиум морфологических знаний, появившийся в 1990-е годы, отражает структуралистскую научную парадигму (с элементами генеративизма), характерную и для более ранних (1960-е—1970-е годы) работ как самого автора, так и других лингвистов, работавших в рамках получившей широкую известность лингвистической теории, т. н. «Модели Смысл <=> Текст»; некоторые идеи, обсуждаемые ниже, высказаны уже и в ранних статьях Мельчука (в частности, серия статей в «Известиях АН», из которых для нашей проблематики специальный интерес представляет [Мельчук 1968]).

Синонимия морф (корней или аффиксов) трактуется как «тождественное означаемое при различном означающем» у двух морф [2001: 228]; в качестве примеров таких аффиксов приводятся (в различных частях КОМа) «адъективирующие словообразовательные суффиксы -ическ vs -ичн и -лив vs. -н: эти суффиксы имеют одно и то же означаемое ('относительное прилагательное'), не являясь, однако, алломорфами одной морфемы» [Мельчук 1997: 332], а также словообразовательные суффиксы со сложным и трудноописываемым распределением: диминутивы -ок и -ик [2001: 233], суффиксы, образующие названия жителей, -ич, -ец, -анин и др. [там же: 234].

«[Грамматические значения] достаточно легко сводятся в хорошо организованную систему четких обобщенных оппозиций, образуя высоко структурированные и достаточно очевидные множества. Так, для всякого носителя русского языка 'множественное [число]' образует систему с 'единственным [числом]', а 'настоящее [время]' — с 'прошедшим' и 'будущим'» [Мельчук 1997: 243]. Этот принцип в формулировке, предлагаемой автором, касается только грамматических значений, однако он, как увидим, оказался фактически во многом распространен и на план их формального выражения.

Подробно вопрос о соотношении между планом выражения и планом содержания двух знаков ставится в Томе IV «Курса общей морфологии», где проводится попытка полного исчисления «формально-смысловых отношений между двумя произвольно взятыми языковыми знаками» (2001: 468—496); данный раздел во многом опирается на серию ранних работ автора (см. выше). Автор ставит целью проанализировать все логически возможные способы отношения между знаками; для этого он строит 17 классов, соответствующие различным комбинациям отношений между означающими и означаемыми в пределах пары знаков. Коль скоро анализу подвергаются не только элементарные знаки, но и более сложные (например, словоформы), то случай полной грамматической синонимии мог бы попасть в классы 2 — «Тождество означаемых, включение означающих», 3 — «Тождество означаемых, непустое пересечение означающих» и 4 — «Тождество означаемых, дизъюнкция означающих». Квазисинонимия могла бы попасть в любой из классов 5—12, где речь идет о непустом пересечении (в т. ч. включении) означаемых. Однако в перечне анализируемых случаев мы вовсе не находим синонимии грамматических показателей — для «тождества означаемых» Мельчук рассматривает только лексическую синонимию, различные типы словообразования, а также супплетивизм, регулярную алломорфию и словоизменение, связанное с согласованием (так, полностью синонимичны словоформы хороший и хорошая); квазисинонимические грамматические показатели в соответствующем списке также отсутствуют (наличествуют, в частности, супплетивизм и лексическая квазисинонимия)

Тем не менее, опираясь на этот argumentum ex silentio, утверждать, что существование двух и более синонимичных различных морфем (а не

алломорфов одной морфемы), выражающих словоизменительные, а не словообразовательные значения, теорией Мельчука вовсе не предусмотрено, было бы неверным. По крайней мере для корневых морфем — в нашем случае речь идет о корнях вспомогательных словоформ (леке), участвующих в образовании аналитических форм — такая возможность имеется, хотя в качестве примеров приводятся только корни полнозначных лексем: согласно мельчуковскому определению морфемы ([2001: 230—231]; см. также специальную работу этого автора [Мельчук 1998]), корни, означаемые и дистрибуции которых тождественны, но которые не представимы через чередование и/или конкатенацию относительно некоторой представляющей корневой морфы, не являются алломорфами одной морфемы — например, франц. tank и char 'танк'; «мы не хотели бы, чтобы они были признаны морфами одной морфемы» [Мельчук 2001: 242]. Таким образом, синонимия вспомогательных глаголов вроде португальских ter и haver не является алломорфией, уже постольку, поскольку представляет собой синонимию корней, распределенных одинаково.

Однако относительно синонимических аффиксов Мельчук утверждает (2001: 242): «для аффиксов свободное варьирование [алломорфов] допускается без ограничений: например, суффиксы творительного падежа единственного числа у русских существительных женского рода [...] -ой и -ою (а также -ей и -ею), взаимозаменимые во всех контекстах, являются алломорфами одной и той же морфемы»; ср. также более четкую формулировку с употреблением понятия синонимии: «равнозначные (=синонимичные) аффиксы с факультативным распределением включаются в одну морфему независимо от их означающих... синонимия таких аффиксов влечет их алломорфию», [Мельчук 1998: 19]). Иными словами, синонимичные, одинаково распределенные показатели испанского имперфекта конъюнктива (восходящие к латинским плюсквамперфектам индикатива и конъюнктива соответственно) -se- и -га-, в таком понимании принадлежат одной и той же морфеме. Данное решение, как представляется, не вполне адекватно с интуитивной точки зрения — заметим, что к интуиции прибегает и И. А. Мельчук, когда говорит, что «не хотел бы» считать tank и char алломорфами.

Таким образом, грамматическая модель, принятая в «Курсе общей морфологии», как будто бы предусматривает существование синонимичных

аналитических, но не синтетических грамматических форм; последние оказываются дополнительно связаны (через соответствующие грамматические показатели) отношением алломорфии. Квазисинонимическое отношение в этом смысле не отличается от полной синонимии.

1.2.4. «Однозначность» морфологических форм в генеративизме: «блокирующий принцип».

Радикальная «антисинонимическая» позиция, согласно которой синонимичных словоизменительных форм (а, возможно, и языковых единиц с тождественной семантикой вообще) в языке не существует, получила распространение в морфологической теории уже после отступления структуралистской парадигмы с господствующих позиций. Примером может служить американская лингвистика второй половины XX в. Здесь дескриптивизм и «дистрибуционизм» в понимании Харриса—Хоккета сошёл со сцены после так называемой «хомскианской революции» второй половины 1950-х годов и распространения генеративистского подхода.

Казалось бы, порождающая лингвистика, на начальном своём этапе поощрявшая исследования альтернативных «поверхностных» реализаций, которые получают «глубинные» синтаксические конструкции, должна была бы уделить особое внимание и синонимии грамматических форм. Но этого не произошло. Парадоксально, но влиятельная морфологическая модель, разработанная в рамках генеративизма М. Эроноффом [Aronoff 1976], эксплицитно запрещает сосуществование синонимичных форм, то есть сохраняет одно-однозначное соответствие смысла и формы, свойственное структурализму (и даже, как увидим, в более сильной степени, чем собственно в дескриптивизме).

Данное ограничение на образование морфологических форм Эронофф называет «принципом блокирования» (blocking principle)². Возникновение этого

Литература по «принципу блокирования» достаточно обширна; помимо работ, разбираемых и цитируемых ниже, он затрагивался (и получил поддержку) в статьях таких известных американских морфологов, как

принципа было связано не столько со словоизменительной, сколько со словообразовательной морфологией (деривация в теории Эроноффа нечётко отграничена от словоизменительной морфологии — см. об этом также [Кубрякова 1991: 155]). «Принцип блокирования» был призван объяснить отсутствие образований вроде glorious 'славный' + -ity 'номинализирующий суффикс' = *gloriosity; создание подобной формы «запрещается» благодаря существованию бессуфиксального существительного glory 'слава'.

Принцип блокирования сформулирован его автором так: «Блокирование — это отсутствие некоторой формы в силу того, что просто уже существует другая форма... Предположим, что в основе организации словаря лежат [морфологические] основы, и каждая из них имеет свободную позицию (slot) в соответствии с каждым регулярным значением, где «регулярный» означает «образованный по регулярным правилам». В таком случае примем, что каждая позиция, соответствующая значению, не может быть занята более чем одним элементом (item) [Aronoff 1976: 42—44]».

Кратко данный принцип переформулирован Э. Вильямсом [Williams 1997]: «X блокирует Y тогда и только тогда, когда X является кандидатом с тем же значением, что и Y. Блокирование можно представить как часть «боязни синонимии»: если в синтаксисе³ или морфологии существуют две формы, они должны иметь разные значения, а если двум формам невозможно приписать разные значения, то одна из них не может существовать».

Дж. Блевинс ([Blevins 2000: 250]) замечает, что сформулированный таким образом принцип блокирования, безусловно, распространяется не только на словообразование, но и на словоизменение; кроме того, в более поздних версиях теории Эроноффа на месте «основы» выступает уже «лексема», что прямо указывает даже на более узкое понимание данного принципа (ibid.). Блевинс утверждает: «Эффекты блокирования гораздо весомее присутствуют в словоизменительных парадигмах»; если понимать под «значением» в формулировке принципа «грамматическое значение» по Якобсону, то

П. Кипарский и А. Цвики (библиографию работ 1970—1980-х гг. см. в [Miller D. 1993: 2]).

³ Вильяме предлагает (как и ряд других авторов) также и распространение принципа блокирования на синтаксис. —Д. С.

«систематические случаи блокирования имеют место внутри лексем, а не между ними».

Видимое нарушение этого принципа в виде существования словообразовательных дублетов «иногда объясняют через утверждение, согласно которому в языке вообще нет синонимов». Иными словами, различие в морфологической структуре на самом деле поддерживается семантическими различиями, и тогда принцип блокирования не нарушается. Но словоизменительная однозначность, с точки зрения Блевинса, носит абсолютный характер, и проблема синонимии к ней не относится: «если и на самом деле синонимов нет, синонимия не может служить катализатором морфологического блокирования» (ibid.).

Таким образом, допущения, принятые в наиболее влиятельной морфологической теории, выдвинутой в рамках генеративизма, не допускают существования двух синонимичных словоизменительных форм. По-видимому, то же относится и к квазисинонимии, когда дистрибуция словоизменительных форм не в точности одинакова (ни одному регулярному «значению», воплощаемому основой или лексемой, не могут соответствовать две формы); в работе Блевинса утверждается, что маркированная форма не может встречаться в том же синтагматическом окружении, что и немаркированная ([Blevins 2000: 243]).

Встречается и более узкое понимание принципа блокирования (например, в работе [Pinker 1999: 144—153], обсуждение идей X. Линкера ср. также в [Dahl 2004: 96—97]), согласно которому блокирование имеет место только при наличии в парадигме «неправильных» (супплетивных и/или непродуктивных) форм, которые хранятся в словаре (stored), в то время как «правильные» формы порождаются говорящим по регулярным правилам (ср.: «более частный случай предшествует более общему»; [Miller D. 1993: 2]); такая точка зрения, согласно Линкеру, подтверждается психолингвистическими экспериментами. Так, существование английской неправильной формы типа ran 'побежал' блокирует порождение *runned по общим продуктивным правилам образования Past Indefinite; говорящий, таким образом, имеет «параллельный» доступ к словарю и к правилам. Но такая точка зрения наталкивается на маргинальный (и малочастотный, в отличие от последовательно неправильных глаголов, в живой речи; ср. об этом [Dahl 2004: 97]), однако же несомненный

феномен сосуществования альтернативных регулярных и нерегулярных словоформ (и, соответственно, словоизменительных морфем) от одной и той же лексемы; ряд английских глаголов знает варьирование вида dreamt [dremt] / dreamed 'мечтал, видел сны'. Линкер обходит данный факт, утверждая, что в таких случаях поверхностно «правильная» форма не порождается, а хранится в словаре наравне с «неправильной»; таким образом, глубинная синонимия всё же признаётся. Некоторые исследователи проблемы [van Marie 1985, Rainer 1988] различают «штучное блокирование» (token-blocking), когда запрещается порождение продуктивной формы при наличии непродуктивной, и «типовое блокирование» (type-blocking), когда один продуктивный тип блокирует другой (например, в нидерландском есть два продуктивных способа образования множественного числа — при помощи показателя s и при помощи показателя -еп; если от некоторого слова, скажем, lepel 'ложка' образуется множественное число lepel-s, а не *lepel-en, то считается, что -s-тип блокирует -en-тип) [Miller D. 1993: 5]. Однако случаи варьирования между несколькими продуктивными типами также известны: дирекшор-ы и дирекшор-а и под.

Разумеется, генеративизм не отрицает объективных фактов, связанных с употреблением различных показателей в тождественной функции; однако, в точности как и дескриптивизм, считает подобные случаи поверхностным представлением одной и той же хранящейся в лексиконе морфемы (впрочем, в версии Линкера, как мы видели, уже допустимо параллельное хранение в памяти синонимичных способов выражения). В. Б. Касевич, обсуждая проблемы представления морфемы как множества алломорфов, говорит о генеративистских работах (в том числе и о морфологических концепциях Эроноффа и Вильямса) следующее: «Для генеративистов, как известно, реальны с функциональной точки зрения только словарные (глубинные, системно-фонологические) и текстовые (поверхностные, системно-фонетические) записи морфем... Основной источник появления абстрактных единиц в словарных представлениях морфем — это именно стремление свести к минимуму возможность морфемной синонимии. Если, например, для испанского глагола oir 'слышать' устанавливают словарную запись /awd/, поскольку существует слово audition 'слушание' и некоторые другие, а потом сложной системой

правил из /awd/ получают поверхностные формы oigo 'слышу', ois 'слышишь'⁴ и т. п...., то это объясняется именно стремлением не допустить вхождения в словарь двух синонимичных морфем — /awd/ и /oir/» [Касевич 1986: 40].

В данном пункте генеративная морфологическая теория Эроноффа и его последователей фактически остаётся в рамках структурализма. Э. Вильяме справедливо утверждает: «Принцип блокирования предвосхищался в структурализме, в частности, принципами, предлагавшимися Соссюром и Фортом⁵; согласно этим принципам различие в значении, возможно, играет более фундаментальную роль, чем собственно значение» [Williams 1997]. Впрочем, подобный взгляд выдвигался и младограмматиками, например, таким классиком сравнительно-исторического языкознания, как Герман Пауль (как и у Эроноффа, речь шла о подобных явлениях в словообразовании: [Paul 1896: 704]).

1.3. Морфологическая синонимия и вариативность в отечественном языкознании второй половины XX в.

Интерес к анализу и теоретическому осмыслению языковой синонимии и/или вариативности (сами понятия «синонимия/синоним» и «вариативность/вариант» при этом разграничиваются различными авторами по-разному) возникает в отечественной лингвистике в конце 1950-х—1960-е годы во многом как реакция на структурализм. Преимущественное внимание здесь уделялось синонимии и вариативности не в области морфологии, а в области лексики и синтаксиса, а также проблеме «семантической вариативности» (полисемии) и поискам инварианта; показателен сборник [Ярцева (ред.) 1979], в предисловии к которому указано: «Стремление авторов монографии всегда держать в поле зрения содержательную сторону языка привело к тому, что семантическому варьированию было уделено большее внимание, чем чисто

⁴ Так у Касевича (использующего пример из [Calvano, Saltarelli 1979], где
'you hear'); в действительности oyes 'слышишь', a ois 'слышите'. —Д. С.

⁵ Чарльз X. Форт (Fort, 1874—1932) — малоизвестный у нас
американский писатель, автор работ по философии науки и «паранормальным
явлениям» (один из пионеров этой темы), критик позитивизма. —Д. С.

формальным вариантам, существующим в каждом языке» [там же: 4]; действительно, собственно морфологической стороне проблематики здесь посвящена только общетеоретическая статья редактора сборника [Ярцева 1979], остальные так или иначе связаны либо с полисемией на грамматическом уровне, либо с синонимией на лексическом. Это характерно, впрочем, и для подхода к проблематике вариативности в западной лингвистике указанного периода: здесь она нередко связывается с проблематикой инварианта, т. е. общего значения различных употреблений одной и той же грамматической формы; такой подход связан с уже упоминавшейся работой [Якобсон 1936] и нашёл отражение, например, в сборнике [Waugh, Rudy (eds.) 1991], где о «вариативности» заходит речь практически только в связи с полисемией и поиском «инварианта». Ср. в этом отношении даже недавний, специально посвященный вариативности в языке, выпуск журнала "Lingua" (2004, из этого выпуска нами ниже обсуждается статья [de Hoop et al. 2004]), где также большое внимание уделено поверхностной синонимии и неразличению тех или иных грамматических значений, хотя проблематика инварианта уже во многом и утратила для этих исследователей актуальность.

Из огромного количества теоретических работ, тематических сборников и исследований вариативности и синонимии в конкретных языках, опубликованных в нашей стране в указанный период, нами здесь рассматриваются несколько непосредственно имеющих отношение к теоретическому осмыслению синонимии в морфологии. Более подробные библиографические указания в связи с проблематикой синонимии и вариативности (не только морфологической) в отечественном языкознании указанного периода см. в недавней работе [Сорокина 2003: 94 и след.].

Понятие «грамматическая синонимия/синонимика» возникает у нас значительно раньше, чем начинается активная разработка данной проблематики, — в русле традиции нормативной, можно сказать даже «школьной» стилистики. Упомянем здесь методико-педагогическую по своим задачам работу А. М. Пешковского [Пешковский 1930]; грамматические синонимы определяются тут как «значения слов и словосочетаний, близкие друг другу по их грамматическому смыслу» [1930: 153]; синонимия трактуется как неабсолютная, связанная с «тонкими оттенками», «нюансами», «потому что

стилистика вообще ведает только их». Соответственно, «синонимы, совершенно тождественные по значению, как кадет — кадетов, свеч — свечей, а также синонимы, всецело диктуемые словарём, как воды — огня — площади, воде — огню — площади (имеются в виду падежные окончания разных склонений — Д. С.)», с точки зрения Пешковского, «должны будут выпасть из поля наблюдения» [там же]. Морфологическая словоизменительная синонимия («синонимика синтаксических форм») рассматривается как нечто маргинальное: «морфологические синонимы этого типа в нашем языке все на перечёт»; различие между ними относится на счёт «архаичности» старых форм и «вульгарности» новых [там же: 154].

Традицию нормативной стилистики применительно к русскому материалу развивают известные работы Д. Э. Розенталя [1968] и К. С. Горбачевича [1978]. Если пособие Розенталя связано прежде всего с «практической стилистикой» и «синонимией языковых средств» в понимании Пешковского, а «грамматическую стилистику» автор рассматривает как средство установления тонких различий между элементами (об этой работе см. также [Dahl 2004: 131]), то в работе Горбачевича имеются теоретические суждения относительно не только стилистических пар («синонимов»), но и полностью однозначных дублетов («вариантов»). Варьирование автор полагает неотъемлемым фактором языковой системы, связанным прежде всего с эволюцией языка («избыточность формы представляет собой и необходимый этап перестройки элементов языковой системы, который поддерживает преемственность речевых навыков и обеспечит в будущем более рациональный способ выражения» [Горбачевич 1978: 9]; «варианты слова маркированы, в первую очередь, по временной шкале»). Процесс сосуществования и конкуренции вариантов (предшествующий «отмиранию вариативности») оказывается медленным, значительно дольше жизни одного поколения и осуществляется неравномерно [там же: 204—205].

Для исследования К. С. Горбачевича характерен строго формальный подход. Вариантами одного и того же слова (под «словом» разумеется и лексема и словоформа) признаются единицы со вполне тождественным лексическим и грамматическим значением («полные синонимы», в нашей терминологии), морфологическая структура которых тождественна (различаться могут только формообразующие суффиксы), а на фонематические различия

налагается известное ограничение [там же: 9—17]. Альтернативные словоизменительные образования (чашка чая/чаю), таким образом оказываются «формообразовательными вариантами», в то время как словообразовательные (волчиха/волчица) — синонимами. Варианты (в отличие от синонимов) суть объекты не стилистики, а ортологии — науки о языковой норме или правильности речи [там же: 9—20]. В работе анализируются три пары словообразовательных вариантов: формы родительного падежа единственного числа мужского рода на -а и на -у (так называемый второй родительный падеж), окончания множественного числа в том же склонении -ы и -а, окончания родительного падежа множественного числа (вроде граммов/грамм, кочевий/кочевъев и т. п.). Среди общих выводов относительно природы морфологического варьирования — более характерная для морфологии, чем для других уровней языка, семантическая специализация вариантов ([там же: 201]); неоднократно отмечается зависимость распределения грамматических вариантов от семантического класса лексем: «образование даже морфологических вариантов имеет весьма лексикализованный характер» [там же: 204].

Работы Розенталя и Горбачевича, хотя и продолжают старшую традицию, относятся уже к концу 1960-х—1970-м годам; специальные работы по синонимии грамматических форм впервые появляются, как кажется, в ленинградской школе германистики во второй половине 1950-х годов, и здесь очевидно уже влияние структурализма. Прежде чем перейти к исследованиям В. Н. Ярцевой и Е. И. Шендельс, важно назвать во многом опередившую время статью акад. В. М. Жирмунского «Об аналитических конструкциях» [Жирмунский 1963/1976]. В этой статье, посвященной, на первый взгляд, другому вопросу, предвосхищена возникшая в рамках теории грамматикализации (см. раздел 1.4.) идея синхронного сосуществования («наслаивания») в языке синонимичных единиц, представляющих различные уровни грамматикализации («ступени грамматизации», в терминологии автора, использовавшего понятийный аппарат работ Мейе и Куриловича).

Аналитическое формообразование, по Жирмунскому, «имеет характер процессуальный(разрядка автора—Д. С.) с переходными случаями большей или меньшей грамматизации, которые следует рассматривать не как

метафизически изолированные классификационные клеточки, а... как «узловые точки» в процессе развития, представляющие ряд последовательных ступеней грамматизации, сосуществующих в языке без непроницаемых между ними перегородок» [там же: 89]. В качестве иллюстрации этой идеи Жирмунский рассматривает синонимичные формы аналитического будущего русского несовершенного вида, образуемого при помощи глаголов буду, стану и начну.

Синонимии и полисемии в грамматике (на материале немецкого глагола) специально посвящена книга другого представителя ленинградской германистической школы — Е. И. Шендельс [Шендельс 1970] (ей предшествовала статья [Шендельс 1959])⁶. К сожалению, за пределами собственно германистики эта интересная работа не получила широкой известности, а между тем методология Шендельс представляется близкой к оптимальной для подобных исследований в рамках грамматической системы отдельного языка. Автор выделяет и описывает набор значений, присущий каждой из временных, залоговых и модальных форм немецкого глагола, а затем рассматривает, каким образом схожие значения различных форм могут вызывать эффект их синонимии и функционирования в идентичных контекстах.

Синонимия грамматических форм определяется Шендельс в структуралистских терминах: грамматическая категория понимается как «грамматическое значение, реализованное и формально выраженное в противопоставленных членах» [Шендельс 1970: 5], а «синонимы в морфологии — это противочлены оппозиций с нейтрализованными различительными признаками» [там же: 40]. Синонимия грамматических значений считается неотрывной от полисемии (в соответствии с принципом Карцевского). Действительно, структура немецких глагольных форм индикатива представлена, в духе Якобсона и Исаченко, при помощи бинарных оппозиций и более сложных, сводимых к бинарным [с. 6—11, 47], а изучаемая автором синонимия связывает не базовые значения форм («парадигматические»), а их

⁶ К работам Шендельс методологически (понятие «структурной близости») примыкает также подробно не рассматриваемая здесь статья ленинградской исследовательницы И. П. Ивановой [Иванова 1961], посвященная анализу синонимики в видо-временной парадигме английского глагола.

вторичные («второстепенные синтагматические») значения; элементарные составляющие значений она одной из первых в отечественной лингвистике называет «семами» [с. 22—32] (этот термин восходит к уже обсуждавшимся работам В. Скалички и Ю. Найды). «Если представить потенциальный объём значений формы в виде совокупности смысловых элементов (сем), то синонимы можно считать пересечением двух и более совокупностей» [с. 31]. В пределах каждого синонимического ряда автор выделяет «доминанту, которой считается форма в своём парадигматическом значении» [с. 82]: например, в один синонимический ряд с парадигматическим значением претерита вступает перфект в его «дистантном» значении, презенс в «повествовательном» значении и плюсквамперфект в «завершающей» функции.

С одной стороны, нейтрализация синонимичных форм немецкого глагола происходит не в грамматической системе — «парадигматически» они противопоставлены всегда — а при «функционировании в речи», «в определённых синтагматических условиях» [с. 15]; эти условия разбираются на стр. 17 и след. (лексическая обусловленность, интонационная обусловленность, смысловая ассоциация, внелингвистический контекст и проч.). С другой стороны, «имеются оппозиции со слабо выраженными дифференциальными признаками, которые даже в парадигматической схеме могут считаться синонимичными» [с. 16].

В качестве факторов, определяющих выбор синонимов, исследовательница выделяет «закон изменчивого угла зрения» (прагматическую субъективность), «стиль речи», причём противопоставляются наиболее резко отличающиеся друг от друга регистры — стиль научной прозы и обиходной речи, зависимость от социального положения, диалектной принадлежности, зависимость от лексического фактора, стремление избежать грамматической омонимии и трудноопределимая (и задаваемая в основном конкретными примерами) «зависимость от эстетического фактора», которой автор приписывает (в отличие от многих нормативных стилистик) наиболее скромную роль.

К филологической школе, испытавшей влияние работ Жирмунского и западноевропейского структурализма, принадлежит также ленинградский романист Л. М. Скрелина, автор второй известной нам отечественной монографии по грамматической синонимии — учебного пособия к спецкурсу

«Грамматическая синонимия» [Скрелина 1987]; её метод также базируется на анализе семантики грамматических форм по минимальным различительным признакам (или компонентном анализе) и связан с «тензорной» теорией языка (или «психосистематикой»), выдвинутой еще в начале XX в. французским лингвистом Г. Гийомом и не получившей значительного признания за пределами Франции. В работе Скрелиной, как и у Шендельс, сохраняется соссюровская дихотомия «язык vs. речь»: помимо анализа «актуализации» языковых единиц (по методике Гийома и его последователей) ею также проводится компонентный анализ значения глагольных форм на «семы», а возникновение синонимии в речи («системно-дискурсивной» синонимии) связывается с нейтрализацией того или иного дифференциального признака (как ставшего «слабым» в той или иной «микросистеме» оппозиций). Примечательно, что Скрелина [1987:61] признаёт абсолютную синонимию грамматических единиц, более того, утверждается, что феномен абсолютной синонимии присущ только грамматическому, но не лексическому уровню языка (это утверждение перекликается с аналогичным положением Скалички — см. выше, раздел 1.2.1). «Синонимичными» при этом именуются также дополнительно распределённые грамматические показатели (такие, как окончания разных склонений и под.; проблема алломорфии не ставится), а абсолютная синонимия морфем при одной и той же лексеме относится к «морфологической вариантности», причём это понятие не противопоставлено синонимии (например, сюда подпадают альтернативные парадигмы глагола s'asseoir 'садиться':^ m'assieds/je m'asseye/je m'assis и т. п.).

Другая «школа» изучения грамматической синонимии во второй половине XX в. связана прежде всего с именем англиста В. Н. Ярцевой, ученицы Жирмунского (чья научная деятельность началась в Ленинграде, а продолжалась в Москве). Её работы по грамматической синонимии появляются уже во второй половине 1950-х годов [Ярцева 1957], даже несколько ранее, чем первые работы Шендельс в этой области. И здесь проблематика «варьирования» (данная группа авторов предпочитает этот термин) привлекает в основном германистов; материалу германских языков, помимо нескольких статей в сборнике [Ярцева (ред.) 1979], целиком посвящен более поздний московский сборник [Семенюк (ред.) 1996]. Большинство исследований, выполненных в

рамках этой ветви отечественной традиции — "case studies" конкретных фрагментов языковой системы, причём, как мы уже отмечали, в поле зрения этого круга авторов попадают не только (и, может быть, даже не столько) синонимия в морфологии, но и полисемия в служебной лексике или эквивалентность синтаксических средств выражения. Для этой традиции также характерно подчёркивание функциональных принципов (ср. прежде всего [Сорокина 2003]; в [Локштанова 1996] наряду с «вариативностью» употребляется термин «изофункциональность»).

В теоретической статье В. Н. Ярцевой [1979], специально посвященной морфологическому варьированию, интересующее нас явление называется «немотивированным формальным» варьированием (полная синонимия показателей), в отличие от полисемии, или «семантического варьирования» («сохранение одной формы при множестве варьирующихся значений»). Первое усматривается только в том случае, когда две различные формы «могут чередоваться в одной и той же позиции» [Ярцева 1979: 10]. Оно «типично для так называемых переходных периодов, когда происходит радикальная перестройка строя данного языка и социально-исторических условий его функционирования» [там же: 15]; «оно не может быть извечным и узаконенным, так как с течением времени либо возникает семантическая или дистрибутивная дифференциация вариантов, либо один из вариантов отмирает» [там же: 16]. К числу источников вариантов относится сосуществование исторических и аналогических форм, сведение в одну систему синонимов из разных территориальных диалектов либо этимологических дублетов. Все эти факты так или иначе уже были известны в предшествующей литературе; собственно В. Н. Ярцевой принадлежит гипотеза, согласно которой такое варьирование возможно, «по-видимому, только для отдельных элементов ряда, но не для всего ряда в целом» [там же: 10, 23—25], то есть не может затрагивать всех элементов парадигмы в данном языке.

Среди работ последователей Ярцевой, посвященных морфологической вариативности в германских языках, особо укажем посвященную глагольной системе датского языка статью [Локштанова 1996], где проводится постструктуралистское различие между «собственно парадигмой», выстроенной на чётких оппозициях и слабее «грамматизованной» «расширенной парадигмой» (для которой синонимия более характерна) — впрочем, и тут автор

усматривает «дифференцированные инвариантные значения» [там же: 45—47], а также общетеоретическую (с привлечением примеров из английского языка) работу [Сорокина 2003], использующую функциональный и когнитивный подходы. Автор этой последней статьи концентрирует внимание на синонимии синтаксических конструкций, считая, что «на морфологическом уровне критерии... синонимии и методика выявления сходства и различия между синонимами детально описаны» [там же: 94], таким образом, эта недавняя работа считает проблему морфологической синонимии практически закрытой, и это при том, что определение морфологической синонимии дано предельно краткое и явно не учитывающее всех особенностей данного явления: «морфологические синонимы — это грамматические единицы, имеющие одинаковое (близкое) денотативное и разное коннотативное содержание» [там же].

Итак, работы отечественных лингвистов 1950—1990-х годов, так или иначе посвященные проблематике грамматической синонимии и вариативности, сходятся в том, что сосуществование единиц с тождественными значениями представляет собой неотъемлемое свойство языковой системы, причем, как правило, обусловленное историческим развитием языка (пафос «историзма» в противовес «неисторичности» вообще характерен для критиков структурализма, а особенно в Советском Союзе, где такая позиция отчасти поддерживалась даже официально). Причина возникновения данного феномена — сосуществование в языке моделей, возникших в различное время, либо нейтрализация семантических оппозиций между уже существующими моделями (в этом последнем случае синонимия может затрагивать не только второстепенные «парадигматические», но и базовые «синтагматические», входящие в языковую структуру значения). Особо следует отметить концепцию В. М. Жирмунского относительно различной «степени грамматизации» сосуществующих грамматических синонимов (с этой концепцией можно сблизить «этимологические дублеты» Ярцевой). Относительно диахронической судьбы данных форм высказываются наиболее общие утверждения, согласно которым обычно такое соотношение ведёт к «победе» одной из форм — как правило, более новой — но в целом процесс более или менее равноправной конкуренции

синонимичных форм может растягиваться на период жизни нескольких поколений (Горбачевич).

Понятия «синонимы» и «варианты» некоторые авторы употребляют, — к сожалению, придётся несколько смешать язык с метаязыком, — как полные синонимы (или, если угодно, свободные варианты). Некоторые терминологизируют эти различия, считая «синонимы» знаками с тонким семантическим различием, а «варианты» — знаками, полностью совпадающими по означаемому. Причём идея «тонких стилистических различий» — на деле больше, чем просто дань школьной традиции: подчёркивается объективно сложный и неоднородный, не связанный собственно с денотативной семантикой характер синхронного «противопоставления» между грамматическими синонимами [ср. Dahl 2004]. Важное исчисление подобных факторов (не сводимых к недифференцируемым «стилистическим целям») мы находим у Шендельс (во многом оно предвосхищает многофакторный подход к виду и времени в [Waugh 1991] или [Thelin 1991]); здесь имеется и указание на роль дискурсивных функций в семантике денотативно совпадающих глагольных форм — предпосылки такого подхода были и у современников Шендельс, прежде всего В. В. Виноградова, но к функции глагольной словоформы в тексте как важнейшему параметру описания видо-временных значений аспектология обратится только в 1980—1990-е годы (ср. обзор данного подхода в [Петрухина 2000: 76—79], [Плунгян 2004]).

1.4. Постструктуралистский анализ синонимии грамматических форм

Привлечением внимания к морфологической синонимии (и в том числе синонимии глагольных категорий) лингвистика конца XX века обязана значительному прогрессу в типологическом исследовании грамматических значений. Если структурализм (особенно дескриптивизм, пренебрегавший семантикой вообще) фактически ставил под сомнение возможность межъязыкового сопоставления схожих грамматических категорий и граммем, то начиная с 1970-х годов возможность обобщений в области семантики глагольных категорий была убедительно продемонстрирована в целом ряде работ, прежде всего в монографиях Бернарда Комри [Comrie 1976, 1985]; из

отечественных работ нужно назвать прежде всего «К основаниям сопоставительной аспектологии» и «Очерки по аспектологии» Ю. С. Маслова [Маслов 1978/2004, 1984/2004]. В 1980-е годы получает также новое развитие так называемая теория грамматикализации, согласно которой грамматические показатели в языках мира диахронически восходят к лексическому материалу (а сама грамматикализация, соответственно, может быть определена как «процесс перехода от лексем к грамматическим формативам» ([Lehmann 1982/1995: vii]). Об истории понятия грамматикализации (в том числе и в отечественных работах), о сущности этого процесса с семантической и синтаксической точек зрения, о спорах вокруг частных теоретических вопросов и о критике теории грамматикализации ныне по-русски имеется очень хороший обзор в [Майсак 2005: Ч. 1, Гл. 1—2]; далее мы обсуждаем по возможности кратко лишь то, что в рамках этой теории имеет непосредственное отношение к нашей проблематике — к синхронному сосуществованию грамматических форм с близкой и тождественной семантикой.

Элементы такого подхода имеются уже в доструктуралистском языкознании (а также в лингвистике более позднего периода, развивавшейся вне структуралистских школ). Они представлены, в частности, в работах таких классиков лингвистики, как В. фон Гумбольдт, А. Мейе (предложивший сам термин «грамматикализация»: [Meillet 1912: 131, 133] и определивший её как «переход от автономного слова к грамматическому элементу»), систематически апеллировавший к грамматикализации при исследовании индоевропейского материала Е. Курилович. Подробнее см. [Lehmann 1982/1995: 1—8]; о соотношении между теорией грамматикализации и классическим сравнительно-историческим языкознанием (в понимании младограмматиков) см. также интересную, во многом полемическую статью [Joseph 2004], написанную с позиций последнего. В отечественном языкознании, кажется, о «грамматизации» впервые писал (используя этот термин) акад. В. М. Жирмунский. В уже цитированной работе [Жирмунский 1963: 88] даётся такое определение «грамматизации»: она «представляет результат абстрагирования (иногда более, иногда менее полного) от конкретного лексического (предметного) значения, которое первоначально имело служебное слово»; с этой точки зрения анализируются (как «более» или «менее» грамматикализованные) аналитические конструкции европейских языков.

Результаты его работ по грамматикализации бьши опубликованы и на Западе [Zirmunskij 1966] и повлияли на дальнейшие исследования в этой области (ср. [Lehmann 1982/1995: 5—6 et passim]); о проблематике грамматикализации в работах советских лингвистов 1960—1980-х годов (В. Н. Ярцевой, В. Г. Гака, Б. А. Серебренникова) см. в [Майсак 2005: Ч. 1, 1.З.].

На новый уровень данная проблематика выведена в серии работ, из которой наиболее значительны монографии [Lehmann 1982/1995], [Heine et al. 1991], [Hopper, Traugott 1993]. В рамках теории грамматикализации П. Хоппером было предложено понятие «наслаивания» (layering⁷) — это синхронное сосуществование в языке морфологических единиц, принадлежащих различным этапам грамматикализации, и/или единиц с близкими значениями, возникших параллельно; данная метафора уже существовала в лингвистике (см. подробнее следующий подраздел), однако обычно не связывалась с идеей грамматикализации лексических показателей.

Принципиальными для создания новой научной парадигмы стали предпринятые независимо, с привлечением разных методик, типологические исследования [Bybee 1985] и [Dahl 1985], давшие ряд принципиально сходных обобщений относительно корреляции семантики и морфологического устройства; авторы этих исследований выступили с совместной статьей [Bybee, Dahl 1989], в которой представили также и более подробные обобщения относительно диахронической судьбы видо-временных систем. Было, в частности, установлено, что аналогичные видо-временные формы в разных языках образуются путем независимого, типологически устойчивого развития из различного рода лексических источников. В процессе исследований, с одной стороны, Джоан Байби и её соавторов, а с другой стороны, Эстена Даля, подтвердилась возможность развития в одном и том же языке нескольких грамматических показателей одного и того же типа, принципиально близкая

⁷ Термин layering, употребительный в теории грамматикализации, не следует смешивать с термином layering, употребительным в нидерландской школе функциональной грамматики: так, в [Dik 1997] говорится о «слоевой структуре простого предложения» (layered structure of the clause), где под «слоями», layers, разумеются различные компоненты предложения («грамматические и лексические модификаторы»), уровни его структуры.

независимой грамматикализации лексем в различных языках. Принцип «наслаивания», предложенный Хоппером, включен в понятийный аппарат обобщающей работы [Bybee et al. 1994].

1.4.1. «Вариативность» и «наслаивание» как фактор(ы) грамматикализации: работы Лемана, Хоппера и Траугот

Уже в работе X. Лемана [Lehmann 1982/1995] обсуждается проблема сосуществования конкурирующих форм в процессе грамматикализации, которая, как отмечает исследователь, ведёт к резкому ограничению пространства возможностей выбора средств выражения, к превращению открытых лексических классов в замкнутые парадигмы (т. н. «парадигматизации», [Lehmann 1982/1995:120]). Подход Лемана к данному явлению сохраняет структуралистские черты: так, возникающая при грамматикализации вариативность, по его мнению, самоустраняется: «Потеря семантических различий в пределах парадигмы может означать, что формы, ранее противопоставленные друг другу, становятся вариантами. Иногда один вариант не совершенно изгоняет другой из языка, но один из них становится закреплённым за одними лексемами, а другой за другими» (ibid.) К диахроническим следствиям конкуренции двух вариантов автор относит алломорфию (которую понимает дескриптивистски, как дополнительное распределение синонимичных морфем) и супплетивизм.

Среди критериев грамматикализации (и степени

«грамматикализованности» той или иной морфемы) X. Леман выделяет «парадигматическую вариативность». Она определяется им как «свобода, с которой говорящий выбирает некоторый знак» [ibid.: 123]. Существует два типа такого выбора — между двумя различными элементами некоторой парадигмы («интрапарадигматическая вариативность») и между выраженностью и невыраженностью того или иного грамматического значения («транспарадигматическая вариативность»). Однако Леман подчёркивает, что среди явлений, связанных с интрапарадигматической вариативностью, «интерес для нас представляет не свободное варьирование, а выбор между альтернативами, между которыми имеется противопоставление. Свободное варьирование не коррелирует со степенью грамматикализации и, вероятно, не

коррелирует вообще ни с чем, поскольку оно в принципе несистемно. Выбор же между противопоставленными членами парадигмы диктуется грамматикой в той степени, в которой вся данная парадигма грамматикализована. Тем самым по мере усиления грамматикализации интрапарадигматическая вариативность уменьшается» [ibid.]. Здесь также очевидны следы структуралистского подхода; интерес представляют и доступны объяснению только системные факты, которые могут быть представлены в виде оппозиции; свободное же варьирование представляет собой языковой хаос, который не может быть сопоставлен ни с каким иным релевантным лингвистическим параметром (а, следовательно, невозможны и связанные с ним типологические обобщения).

Решающий шаг в сторону постструктуралистской трактовки синонимии грамматических форм сделан П. Дж. Хоппером. Феномен синхронного сосуществования диахронически «старых» и «новых» форм, а также сосуществования образовавшихся параллельно форм с близкой дистрибуцией выделен как важный и неотъемлемый фактор грамматикализации в статье [Hopper 1991]; там же для этого явления был предложен получивший распространение в англоязычной лингвистике термин "layering", букв. «наслаивание»⁸.

Собственно, данный общеязыковой принцип и данная метафора (восходящая к популярной в XIX веке «естественно-научной», конкретнее — «геологической» модели языка) не являются, конечно же, ни в коей мере изобретением Хоппера: о «слоях языка» — элементах, возникших в разное время и сосуществующих в синхронном состоянии — лингвисты писали на протяжении всего столетия, предшествовавшего расцвету теории грамматикализации. Уже у И. А. Бодуэна де Куртенэ, за 120 лет до цитируемой

⁸ Вообще говоря, он отнюдь не общепринят даже в основных работах по грамматикализации, хотя и используется в значительном числе статей, ориентирующихся на теоретический подход Хоппера, Траугот и особенно книги [Bybee et al. 1994]. Не употребляет термина "layering" Эстен Даль (неоднократно обсуждающий данную проблематику под другими названиями, особенно в [Dahl 2004]); Мартин Хаспельмат предпочитает термин «множественная грамматикализация» (см. конец этого раздела), не апеллируют к «наслаиванию» и работы Бернда Хайне и соавторов.

работы, мы находим следующее положение, выступающее частью «принципа генетической объективности»: «Данный язык не родился внезапно, а присходил постепенно в течение многих веков: он представляет результат своеобразного развития в разные периоды. Периоды развития языка не сменялись поочерёдно, как один караульный другим, но каждый период создал что-нибудь новое, что при незаметном переходе в следующий составляет подкладку для дальнейшего развития. Такие результаты работы различных периодов, заметные в данном состоянии известного объекта, в естественных науках называются слоями: применяя это название к языку, можно говорить о слоях языка, выделение которых составляет одну из главных задач языковедения» [Бодуэн де Куртенэ 1871: 67], а в связи с исследованием речи пациента-афатика Бодуэн говорит: «Как и во всех языках, как вообще во всём, что развивается, в языке В. М-го можно различить наслоения, возникшие в разные периоды времени» [1886: 145]. Эмиль Бенвенист, обсуждая синонимию французских глагольных форм, замечает: «Задача состоит, таким образом, в том, чтобы найти в синхронной картине глагольной системы современного французского языка отношения, связывающие различные временные формы. Истинная природа искомых связей приоткрывается в том месте, где, как на горном склоне, глубинные слои выходят на поверхность. Существует точка, в которой система становится непозволительно избыточной; это временное выражение „прошедшего", располагающее двумя формами» и т. п. [Бенвенист 1959: 271]. Заслуга Хоппера заключается скорее в том, что данный принцип поставлен им в непосредственную связь с теорией грамматикализации и оторван от господствовавшего в структуралистский период требования непременного поиска структурных оппозиций между элементами сосуществующих слоев. Специфическая роль наслаивания, универсального в принципе свойства языка, для принципов грамматикализации сформулирована сотрудницей и соавтором Хоппера, Элизабет К. Траугот: «Наслаивание важно для грамматикализации в том смысле, что оно позволяет исследователю: а) допускать на ранних этапах языка полисемию, а не омонимию (даже если конструкция be going to уже не полисемична, оказывается, что она была таковой на протяжении раннего новоанглийского периода), б) признать, что некоторые показатели, имеющие разные функции в разных контекстах, исторически родственны» [Traugott 2001:

5]. Как увидим, важность данного принципа в контексте эволюции грамматических показателей отнюдь не сводится к этим двум положениям.

Примечательно, что в указанной статье [Hopper 1991], где перечисляется пять принципов грамматикализации, принцип «наслаивания» занимает первое место среди них. Он сформулирован следующим образом: «В пределах некоторой широкой функциональной области постоянно возникают новые слои, при этом старые не обязательно выходят из употребления, но могут сосуществовать и вступать во взаимодействие с новыми слоями» [Hopper 1991: 22].

Из дальнейшего следует, что речь идёт о полной синонимии и квазисинонимии способов выражения в грамматике: «Принцип наслаивания отсылает к тому капитальному факту, что очень часто в некотором языке существует более одного способа выражения (technique) схожих или даже синонимичных функций». Упоминаются и различные степени дополнительной дифференциации этих вариантов, причём учитываются не только семантические, но и социолингвистические параметры: «Они могут ограничиться отдельными лексическими единицами, особенными классами конструкций или социолингвистическими регистрами; они могут иметь незначительно разные значения или попросту признаваться „стилистическими вариантами"» [ibid: 23]. Указывается здесь и на то, что данная ситуация не обязана быть ограничена незначительным «переходным периодом»: «Иногда наслаивание представляет лишь переход от одного способа выражения к другому, но оно может быть также вполне устойчивым» [там же].

В качестве иллюстрации этого феномена Хоппер приводит фрагмент системы видо-временных показателей английского глагола [ibid.:23], аналогичный список также в [Hopper, Traugott 1993: 125]. Здесь можно выделить несколько различных типов «наслаивания» показателей. К «разнообразию форм и конструкций» Хоппер относит, в частности, дополнительно распределенные полностью синонимичные показатели, которые, например, в традиции дескриптивизма считались бы алломорфами одной морфемы (маркирующие Past Indefinite переогласовка корня вида take—took и регулярное окончание правильных глаголов -ей: look—looked). Список включает и выражающие близкие значения, но дополнительно никак не

распределенные грамматикализованные конструкции, как общего {keep V-ing — keep on V-ing), так и различного происхождения (be -ing — keep -ing). К примерам «наслаивания» в глагольной системе в [Hopper, Traugott 1993] также отнесено аналитическое будущее (вида cantare habet) в поздней латыни, сосуществовавшее сравнительно долго со старым синтетическим футурумом (cantabit). Отмечено, что и в английском языке «особенно богато представлены... оттенки „будущего времени"» [Hopper 1991: 23]: конструкции с will, be going + to, be -ing, be to и be about + to. Важное обобщение здесь делается не только относительно семантики форм, подверженных «наслаиванию», но и относительно их структуры: «все формы, входящие в последние две группы (аналитические видовые формы и формы будущего времени — Д. С), используют перифрастические конструкции, что свойственно самому недавнему слою грамматикализации». Кроме того, «необязательно, чтобы все слои диахронически отличались один от другого»: в качестве примера приводятся конструкции со значением будущего времени to be + to и will + инфинитив, которые обе существовали в древнеанглийском (и возникли приблизительно одновременно).

Автор делает следующий вывод, полемичный по отношению к структурализму: «Подобное загромождение (cluttering) грамматики функционально схожими конструкциями, которое, возможно, на протяжении долгого времени наследуются из предыдущих состояний языка и даже создаются заново, непросто примирить с представлением о языке как о гомогенном, чётко выстроенном и разграниченном объекте» [ibid.: 24]

Дополнительный, более подробный анализ «наслаивания» предпринят П. Хоппером в его совместной с Э. К. Траугот книге «Grammaticalization» [Hopper, Traugott 1993]. Объём этого понятия, как будет видно из дальнейшего, несколько шире, чем рассматриваемое в настоящей диссертации явление синонимии грамматических показателей. Определение интересующего нас понятия даётся следующим образом: «Сохранение более старых форм и значений наряду с более новыми вызывает в любом синхронном срезе эффект, который можно назвать «наслаиванием» или «вариативностью» (variability)» [Hopper, Traugott 1993: 124]. «Наслаивание — это синхронный результат последовательной грамматикализации форм, принадлежащих к одной и той же [функциональной] области. В любом отдельно взятом языке в пределах одной

функциональной области имеются значительные синхронное разнообразие» [Hopper, Traugott 1993: 125].

К «наиболее очевидным» случаям наслаивания Хоппер и Траугот относят случаи, когда «сосуществуют полная и редуцированная форма, родственные формально и лишь минимально дифференцированные семантически». Кроме того, может существовать «разнообразие форм и конструкций, выполняющих похожие, хотя и не идентичные, функции» [ibid.].

Кроме того, к феномену «наслаивания», согласно Хопперу и Траугот, относится и период сосуществования языковых единиц в процессе диахронического перехода от одной единицы к другой. Сформулированные авторами принципы затрагивают не только проблематику грамматикализации, но и принципы языковой эволюции (диахроническую лингвистику) вообще:

«Старые и новые формы сосуществуют, как с точки зрения отдельных говорящих, так и с точки зрения языкового коллектива, на протяжении времени. По-видимому, А может «стать» В только после промежуточной стадии, в продолжение которой А и В сосуществуют:

В] А>\ \>В

\А\

«Подобное сосуществование... может продолжаться на протяжении нескольких сот лет, как в случае показателя be в языке эве или английской конструкции be going to. Но оно может быть и очень кратким, как в случае среднеанглийских регрессивных глаголов stint и fin (примерно означавших 'бросить делать что-л.', 'прекратить делать что-л.'), которые прошли быстрое развитие и быстро вышли из употребления».

В этом случае, как ясно из примеров, на которые ссылаются Хоппер и Траугот, — выше они подробно разбирают оба эти случая, — под «наслаиванием» имеется в виду не синонимия нескольких показателей, а именно диахронически обусловленная полисемия одного и того же морфологического материала, который сохраняет и старое лексическое (эве be 'говорить', англ. be going to 'идти (прогрессив)'), и новое морфологическое (показатель зависимой предикации be в эве, показатель проспективного

будущего be going to в английском). Вместе с тем для показателей зависимой предикации в эве (и ряде других языков ква) характерна, как упоминается в той же работе [Hopper, Traugott 1993: 126], также и синхронная синонимия, связанная с различными путями грамматикализации⁹.

Кроме того, обсуждаемый феномен в понимании Хоппера и Траугот
относится не только к морфологии, но и к некоторым синтаксическим явлениям,
пограничным с морфологией. Таковы, помимо только что упомянутых
синонимичных показателей дополнительного предложения

(комплементайзеров) в языке эве, также альтернативные — финитная и нефинитная — стратегии кодирования сентенциального актанта в эстонском (тип соотношения, известный очень многим языкам, вида слуга, подметающий комнату vs. слуга, который подметает комнату) [ibid: 125-126].

Процесс смены «старого» «новым» представлен авторами так: «В обычном случае грамматикализация не приводит к заполнению какой бы то ни было очевидной функциональной лакуны. Напротив, грамматикализовавшиеся формы конкурируют с уже существующими конструкциями, настолько близкими к ним по функции, что едва ли можно рассматривать объяснение, апеллирующее к «заполнению лакуны» — никакой очевидной лакуны, которую надо было бы заполнить, просто нет... В продолжение любой фазы сосуществования форм существуют некоторые контексты, в которых оба (или все, если их более двух) рассматриваемых типа проявляют четкое прагматическое различие. Часто бывает так, что одна из конкурирующих форм начинает преобладать, и, возможно, её набор значений включает в себя значения вытесняемых ею форм. Таким образом, исторически преемственные сообщества говорящих на протяжении долгого времени могут поддерживать, путём постоянного обновления форм, некоторую грамматическую категорию — такую, как будущее время — в то время как в другом сообществе говорящих эта категория так никогда и не появляется» [ibid: 126]. Ср. также краткую

⁹ Феномен активного «наслаивания» нескольких конкурирующих грамматических показателей неоднократно описывался в языках группы ква (семья нигер-конго): ср. анализ синонимии результативно-посессивных конструкций эве в [Heine 1997 : 130 ff] (см. также настоящую работу, гл. 2), наличие нескольких форм плюсквамперфекта в акан (см. наст, работу, гл. 3).

формулировку в обзорной статье [Hopper 1996: 230]: «Грамматикализация осуществляется не посредством устранения старых форм и заменой их на новые, но путём заполнения [семантического поля] весьма тонко дифференцированными формами, которые все имеют приблизительно одно и то же значение».

Разумеется, принцип «наслаивания» в понимании Хоппера и Траугот не ограничивается исключительно историей грамматических категорий; здесь можно сослаться на статью одного из соавторов, где она указывает: «Наслаивание — это феномен, связанный со всяким изменением, фонологическим, морфосинтаксическим или семантическим (это попросту принцип вариативности, а в семантике — принцип полисемии); следовательно, в нём нет ничего специфически свойственного однонаправленности [как свойству грамматикализации]» [Traugott2001: 4].

Одна из синонимичных форм может вытеснить остальные или оттеснить их на маркированную периферию; этот процесс авторы называют «специализацией». «Специализация — процесс сокращения пространства возможностей для выбора грамматической формы, по мере того как значения форм всё более и более обобщаются» [Hopper, Traugott 1993: 116].

В качестве примера специализации в [Hopper 1991: 26—27] и [Hopper, Traugott 1993: 116] приводится история показателей отрицания во французском языке. В старофранцузском существовал ряд грамматикализованных показателей «второго» отрицания (употребляющихся после глагола, первоначально как усилитель препозитивного отрицания пе, затем обязательно): pas 'шаг', point 'точка', mie 'крошка', gote > goutte 'капелька', areste > arête 'рыбья кость', amende > amande 'миндалина, ядро ореха' и несколько других; к настоящему времени сохранились только отрицания pas и point, из которых pas нейтрально, a point эмфатически маркировано ('отнюдь', 'ничуть'), а также не упоминаемое нашими авторами guere 'не очень, немного' (первоначально 'много', 'очень' без отрицания).

Учитывая феномен «наслаивания», авторы указывают, что «специализация не обязательно влечёт за собой устранение альтернатив, но может выражаться просто как текстуальное предпочтение, обусловленное семантическими типами, социолингвистическим контекстом, жанром дискурса и другими факторами» [Hopper, Traugott 1993: 116].

Следует снова отметить, что принцип языкового изменения, согласно которому «новое» не в одночасье приходит на смену «старому», а некоторое время (возможно, долгое) сосуществует и конкурирует с ним, — неоднократно высказывался в языкознании доструктуралистского периода, ориентированном прежде всего на диахронию; напомним, что и сам термин «грамматикализация» возник в рамках этой же традиции (в работах Антуана Мейе). Мы уже указывали на аналогичные суждения И. А. Бодуэна де Куртенэ; понятие «специализации» заимствовано Хоппером и Траугот, как они и сами указывают, из работ выдающегося французского лингвиста, основателя семантики как самостоятельной лингвистической дисциплины, Мишеля Бреаля.

В качестве же параллели к представлению о языковых изменениях в теории грамматикализации можно привести, например, взгляды на «морфологические» (морфосинтаксические) изменения в языке швейцарского лингвиста начала XX в. Альбера Сеше. В начале своей научной деятельности — историк языка, впоследствии Сеше стал одним из основателей синхронистического структурализма (и одним из двух «редакторов»-соавторов «Курса общей лингвистики», изданного под именем Ф. де Соссюра). Его книга «Программа и методы теоретической лингвистики» (1908), наряду с некоторыми идеями, получившими впоследствии развитие в структурализме, содержала и важные наблюдения относительно сущности языковых изменений («эволютивной лингвистики»). Некоторые пассажи из этой работы прямо перекликаются с тем, что мы находим у современных авторов, работающих в рамках теории грамматикализации.

Полемизируя — так же, как и Хоппер и Траугот 85 лет спустя — с теорией, согласно которой морфологические изменения «заполняют лакуну» в языке, Сеше говорит: «Можно ли представить себе, что имеется в виду, когда говорят, что язык якобы создает новый способ выражения для замены им другого, вышедшего из употребления? Это предполагает идею лакуны, которую оставило нечто существовавшее и больше не существующее, и обдуманный поиск средств, чтобы эту лакуну заполнить — и то и другое явно противоречит психологическому правдоподобию» [Sechehaye 1908, цит. по рус. пер. 2003: 147].

Далее этот тезис развивается на конкретном примере: «Утверждают, что закон падения конечных безударных слогов вызвал в романских языках исчезновение падежных окончаний имени, и что это привело к созданию новых синтаксических средств: употребления определенных предлогов и фиксированного порядка подлежащего и дополнений относительно глагола. Но что касается употребления предлогов, всякому известно, что оно существовало гораздо ранее падения окончаний. Предлоги уже употреблялись в классической латыни, и их использование сочеталось с использованием падежей; лишь в народной латыни употребление тех предлогов, которым предстояло заменить падежи, становилось мало-помалу регулярным. <...> Из этого следует, что словоизменение еще существовало как формальная система, однако его роль бьша сведена к достаточно бесполезному дублированию предлога, который сам по себе четко выражал падежное отношение.<...> Задолго до того, как исчезло само воспоминание о различных косвенных падежах латинского языка, их собственное значение было утрачено. Их роль всецело переняли предлоги, и именно ненужность падежей, представлявших собой избыточное усложнение грамматики, и повлекла их исчезновение <...> Разумеется, это явление доступно нашему прямому наблюдению лишь в письменном языке, но это не ставит под сомнение наш вывод о том, что в тот момент, когда склонение исчезло, его заменитель уже был найден» [Sechehaye 1908, цит. по рус. пер. 2003: 147—149].

Здесь идёт речь именно о длительном периоде конкуренции двух синонимичных конструкций, а языковое изменение трактуется как отказ от старой конструкции, которая становится избыточной. Таким образом, теоретические обобщения, выявленные еще традиционным историческим языкознанием, сохраняют свою силу и в рамках теории грамматикализации. В 2004 г. Эстен Даль в своей книге «Рост и поддержание языковой сложности» возвращается к проблематике языковых изменений и, в частности, к аргументации Хоппера и Траугот против «идеи лакуны»; здесь мы видим даже в точности тот же самый пример, что и у Сеше сто лет назад: «В литературе распространение новой конструкции или формы часто приписывают коммуникативным потребностям говорящего. При этом часто утверждается, что старая конструкция уходит со сцены до того, как является новая: например, падежные окончания исчезают и вместо них должны появиться предлоги...

Прежде всего, если конструкции, о которых идёт речь, действительно нужны для коммуникации, как же говорящие на этом языке обходятся без них в промежуточный период?» [Dahl 2004: 125].

В более ранней работе, чем обсуждаемая книга Даля, М. Хаспельмат [Haspelmath 2000] также подробно критикует «теорию лакун» и, в частности, обсуждает феномен «наслаивания» (в статье используется термин «множественная грамматикализация», multiple grammaticalization) как контраргумент против такого подхода, причём приводит и примечательные положения общетеоретического характера. «Лингвисты нередко думают о грамматических элементах как о членах множества неизменных платоновских идей, которые язык может выражать либо не выражать. Но такой подход не только не оправдывает необычайно чёткие различия между похожими категориями в разных языках, но и не объясняет, почему грамматикализация постоянно создаёт конструкции, более старое средство выражения которых уже существует в том же языке и не проявляет признаков вымирания» [ibid.: 792]. В качестве примеров приводятся, в частности, старая и новые формы будущего в английском и французском, аорист и имперфект, сосуществующий с перфективом и имперфективом в болгарском, а также старые и новые согласовательные показатели в итальянских диалектах. Все эти случаи показывают, что нормальным механизмом смены моделей является их конкуренция, а не период «междуцарствия», когда старое средство выражения пропало, например, вследствие фонетической редукции (как предполагали и оппоненты Сеше, и оппоненты Хаспельмата), а новое средство выражения ещё не отыскалось.

Теоретические исследования 1980-х годов, исходной точкой которых послужила диахроническая эволюция, создающая грамматические показатели, — получили решительную поддержку в исследованиях, исходной точкой которой послужила синхронная типология глагольных систем.

1.4.2. Грамматическая синонимия в типологии глагольных категорий

Теоретические принципы грамматической типологии, независимо (с использованием разных методик) выработанные в монографиях [Dahl 1985] и [Bybee 1985], а затем развитые в совместной статье этих авторов [Bybee, Dahl 1989] и книге [Bybee et al. 1994], названы одним из них «подход Байби—Даля» («B&D approach», [Dahl 2000: 6—8]). Согласно Э. Далю, данный подход «отличается от большинства других исследований времени и аспекта тем, что в качестве основных единиц описания выступают не «категория времени» и «категория аспекта», а то, что мы называем грамматическими показателями (grams), то есть такие явления, как прогрессив в английском, passe simple во французском и т. п.» [ibid.: 7]. «Как правило, грамматические показатели, которые традиционно были бы отнесены к одной и той же категории, ведут себя совершенно различным образом в зависимости от того, каким образом они выражены в языке».

Другим важным понятием, используемой при данном подходе, является «тип грамматического показателя в языках мира» (crosslinguistic gram type), который, однако, не представляет собой элемента некоторого абсолютизированного универсального «алфавита грамматических показателей», но, скорее, статистически наиболее вероятные области в пространстве «грамматических возможностей» (ibid.). Здесь демонстрируется также и связь «подхода Байби-Даля» с теорией грамматикализации: тип грамматического показателя можно также рассматривать как «стабильные участки на пути развития, которые показатели проходят в процессе грамматикализации».

Проблема синонимии грамматических категорий входит в число теоретических проблем, затронутых уже в работе [Dahl 1985], одной из основополагающих в рамках данного подхода. В число методологических установок своего исследования, проводившегося при помощи специально разработанных анкет, Эстен Даль включает требование поверхностного анализа (superficiality): «Действительно, мы старались сделать наш анализ как можно более «поверхностным» в том смысле, что во всех случаях, когда перед нами при идентификации категорий стоял выбор между критерием значения и критерием выражения, мы выбирали последний. Иными словами, если две

формы, как казалось, имели одну и ту же семантику, хотя и различались по выражению, мы предпочитали разделять их. Причиной этого было то, что отождествив две, на первый взгляд, семантически идентичные категории, мы могли в действительности скрыть различия, которые выявились бы по мере проведения более глубокого анализа. В качестве примера можно привести такие языки, как немецкий, где различные вспомогательные глаголы (haben и seiri) используются при образовании перфекта от различных глаголов. Отождествить эти два типа перфекта — значило бы скрыть тот факт, что выбор между ними в действительности зависит от семантических критериев» [Dahl 1985: 46—47]. Здесь целью Даля является дополнительная дифференциация форм с одинаковым базовым значением (=квазисинонимов), в том числе и дополнительно распределенных¹⁰; однако такая методология исключает пропуск или намеренное игнорирование синонимических (как полностью, так и частично) форм глагольной парадигмы. И действительно, материал его исследования включает некоторое количество форм с одинаковым базовым значением — как дифференцированных, так и полностью синонимичных.

Следующими шагами в теоретическом осмыслении грамматических синонимов стала уже упоминавшаяся работа [Bybee, Dahl 1989] и посвященная грамматикализации глагольных форм монография [Bybee et al. 1994], где дополнительно подкреплены некоторые обобщения, полученные в первой из

¹⁰ Заметим, что в действительности некоторые синонимичные формы с дополнительным распределением Даль всё же исключает из своего анализа. Обсуждая проблемы установления соответствий между «ярлыками», приписываемыми тем или иным контекстам видо-временной анкеты, и «видо-временными категориями», автор указывает, что в некоторых случаях он вынужден был устранить из рассматриваемого материала одну из двух параллельных форм; парадоксальным образом речь идет в точности о том же примере, который обсуждался им выше: «Я обнаружил, что следует несколько модифицировать четкий принцип поверхностного анализа, упомянутый на с. 46: это касается языков, где имеется лексически обусловленный выбор между несколькими вспомогательными глаголами, маркирующими Перфект. Чтобы получить категории, более подходящие для типологического сравнения, я решил свести (reduce) их к одной категории для каждого языка» [Dahl 1985: 53].

названных работ. Здесь указан важный теоретический принцип, согласно которому «теория грамматикализации в том виде, в каком мы её здесь излагаем, предсказывает отсутствие корреляции между структурными и семантическими классами; действительно, если каждый показатель проходит путь развития в соответствии со своим изначальным значением, то он развивается независимо от других показателей» [Bybee, Dahl 1989: 61]. Таким образом, отвергается жесткая зависимость грамматической семантики от структурных отношений в рамках системы. На ряде примеров — две перфектные конструкции в германских языках, несколько показателей семантической зоны будущего в английском языке — формулируется принципиальное положение о том, что при конкуренции нескольких путей грамматикализации в одном и том же языке возможна «частичная конвергенция показателей из различных источников» [ibid.: 96] — иными словами, несколько возникающих параллельно показателей в ходе семантического обобщения сближаются по значению и образуют несколько синонимичных форм (возможно, с дифференциацией или даже дополнительным распределением).

Среди основных выводов статьи — «на одном этапе в одном и том же языке могут существовать грамматические показатели, близкие друг к другу семантически; например, не является необычным то, что некоторый язык имеет более одного показателя со значениями, связанными с будущим» [ibid: 96].

Специальный теоретический параграф посвящен обсуждаемому явлению в [Bybee et al. 1994: 8]. Дж. Байби, Р. Перкинс и В. Пальюка принимают понятие «наслаивания» (layering), введенное П. Хоппером, и считают его одним из главных факторов эволюции морфологических систем. Более четко, чем в работе 1989 года, подчеркивается роль семантического обобщения в развитии синонимичных форм: «Грамматическим классам также свойственно дальнейшее сокращение объема. (...) Это заметно в таких случаях, как конкуренция в английском языке между shall и will, которые принадлежат к одному и тому же классу и выполняют схожие функции. В американском английском will в значительной части вытеснило shall. Подобное развитие представляется следствием семантического обобщения. Когда значение некоторого грамматического показателя обобщается, он становится допустимым в контекстах, где ранее, возможно, уже употреблялся другой показатель». Наиболее типичным следствием такого развития является квазисинонимия:

«Действительно, особенно в таких областях, как выражение будущего времени и модальности, нередким случаем является множество грамматикализованных и грамматикализирующихся конструкций разного возраста и из разных источников, которые делят пересекающиеся зоны или ведут конкурентную борьбу за них» [Bybee et al. 1994: 20].

Несмотря на конкуренцию, ведущую к дополнительной дифференциации и/или конвергенции форм, глагольные системы с синонимией подобных форм являются достаточно устойчивыми. «Наши данные ясно показывают, что в одном языке может быть более одного грамматического показателя, представляющего один и тот же тип грамматических показателей, например, будущее. Английский язык, располагающий тремя будущими — will, shall и going to — с этой точки зрения скорее типичный, чем нетипичный пример». Байби и её соавторы также указывают, что «развитие нового показателя не зависит от утери или изменения функции его предшественников, как часто предполагается при традиционном подходе к (языковым) изменениям» [ibid.: 20]. Полная дифференциация таких пар совершенно не обязательна: «контрасты между грамматическими показателями могут и не представлять собой максимальные контрасты» [ibid.: 174].

Естественным выводом из вышесказанного является утверждение принципиального сходства синонимических отношений, устанавливаемых на множестве грамматических показателей, с одной стороны, и единиц иных языковых уровней, с другой стороны. Это заставляет пересмотреть традиционный взгляд, согласно которому система структурных различий является для грамматических значений — в отличие от всех прочих — фундаментальным характеризующим свойством (хотя тот очевидный факт, что грамматическим значениям в языках мира действительно присуща большая структурированность сравнительно с иными, под сомнение не ставится): «Подобное богатство множественных грамматических показателей напоминает то, каким образом референциальное пространство может делиться в данной области между кластерами лексических единиц, альтернативными фразовыми идиомами и даже альтернативными синтаксическими структурами; существование нескольких грамматикализаций на одном и том же пути и сохранение лексического содержимого предыдущих этапов — вот две причины, побуждающие нас рассматривать «систему» или «структуру» скорее как

эпифеноменальную, чем основную по отношению к природе грамматической субстанции и выражения. (...) Теперь должно быть ясно, что мы выступаем не столько за исследование «структуры» выражения грамматических значений в языке, сколько за исследование того, каким образом в различных языках возникает грамматическое значение и выражение, что помогает понять свойства, внутренне присущие естественному языку» [ibid: 20—21].

В практической части работы [Bybee et al. 1994] приводится — в различных разделах — несколько десятков пар (а иногда и троек, и четверок) синонимичных глагольных форм в языках мира; базовое и дополнительное употребления грамматического показателя при этом разграничены, и указывается, какие дополнительные (вторичные) употребления развивает большинство рассматриваемых показателей. В случае совпадения базовых употреблений, при при том, что дополнительные употребления расходятся, речь, в наших терминах, идет о квазисинонимии. Поскольку, однако, указанное исследование опирается не на анкетирование информантов, а на различные существующие описания, степень подробности, семантической ориентированности и адекватности которых может существенно варьировать, отсутствие указаний на распределение дополнительных значений той или иной пары форм еще не говорит об их полной синонимии; в этом случае осторожнее говорить также о квазисинонимии (см. выше). В связи с некоторыми типами грамматических показателей эксплицитно указывается, в частности, что для этих типов особо характерно наличие более одной соответствующей формы в одном и том же языке; кроме уже неоднократно обсуждавшегося будущего времени и родственных значений, отметим прогрессив [Bybee et al. 1994: 149] и перфект, не развивающий дополнительных значений, т. н. «молодой перфект» [ibid.; список показателей — ibid.: 65—66].

Важные теоретические утверждения, связанные с синхронным «наслаиванием» грамматических показателей, образовавшихся из общего источника или принадлежащих к одному и тому же типу, содержатся в работе [Dahl 2000], представляющей собой введение к коллективной монографии «Время и вид в языках Европы» [Dahl (ed.) 2000].

В этой статье Э. Даль эксплицитно противопоставляет подход, основанный на грамматикализации, традиционному структуралистскому подходу, опирающемуся на понятие морфемы и описывающему её семантику в

соответствии с противопоставлениями, существующими внутри данной системы. «Подход, базирующийся на грамматикализации, стремится прежде всего подчеркнуть существенное сходство — как в плане выражения, так и в плане содержания — между грамматическим материалом различных языков. Внутрисистемные отношения, характеризующие данный элемент, будут рассматриваться как вытекающие скорее из внутренних свойств данного элемента, чем из чего бы то ни было ещё» [ibid. 13]. Следовательно, не всегда оказывается возможным и желательным установить жёсткие противопоставления между членами системы: «Процесс грамматикализации обыкновенно приводит к положению дел, которое непросто поддаётся описанию в терминах бинарных оппозиций. Так, грамматические показатели проявляют тенденцию распространяться волнообразно и, метафорически говоря, догоняют друг друга на пути развития. Если и можно говорить об «оппозиции» между более старым и более молодым показателем на одном и том же пути грамматикализации, это скорее вторичный эффект позиции показателей относительно друг друга. Действительно, из-за многомерности процесса грамматикализации, в некоторых случаях нельзя установить системного семантического различия между двумя подобными показателями» [ibid.].

Кроме того, в этой же статье вводится связанное с диахроническими последствиями синонимии глагольных показателей понятие «показателя-пончика» (doughnut gram)¹¹ с «пустой серединой» — не имеющего прототипических (базовых) использований, которые уже заняты новым показателем. Подобные граммемы «достаточно частотны; они возникают в процессе грамматикализации в тех случаях, когда один или несколько показателей образуются из одного и того же источника в различный период. Центральные значения старшей граммемы захватываются младшей, однако периферия её сохраняется на некоторое время. Типичный случай — прогрессивы, превращающиеся в имперфективы и затем уступающие прежнюю свою территорию для образования новых прогрессивов. В результате возникает на первый взгляд парадоксальная ситуация, когда прогрессив уже не имеет употреблений, свойственных для прогрессива» [ibid.: 10]. Грамматические

¹¹ Данная метафора (которую мы всё же не рискнём использовать в качестве рабочего термина) взята Далем из работы [Kemmer 1993].

показатели, согласно Э. Далю, представляют собой частный случай т. н. остаточных показателей (residual grams), «семантическая область которых сокращена вследствие вторжения некоторого другого показателя». Нередко подобные показатели формируют заново базовое значение взамен утраченного: «то, что в прежней ситуации было вторичным употреблением, становится первичным» [ibid.].

В отечественной лингвистике с точки зрения теоретического осмысления грамматической синонимии можно отметить, в частности, анализ синонимии нескольких форм будущего времени в багвалинском языке, предпринятый Т. А. Майсаком и С. Г. Татевосовым и сформулированные в этой связи теоретические положения [Майсак, Татевосов 2001: 286], опирающиеся на «подход Байби—Даля». Авторы отмечают, что «в рамках структуралистского подхода к грамматическому значению ожидается, что... образующие систему единицы стремятся к максимальному контрасту и что всегда существует хотя бы один диагностический контекст, который позволяет выявить этот контраст. Обнаружения языковых данных, подобных будущим временам в багвалинском языке, в рамках этой системы допущений о свойствах грамматического значения не ожидается». Подчеркивается, что система допущений, принятая в теории грамматикализации, напротив, «не вводит ограничений на дистрибуцию категорий, „обслуживающих" одну и ту же семантическую область, и появление единиц с пересекающейся или даже совпадающей дистрибуцией не является неожиданным» [там же]. Авторы формулируют также типологические закономерности (отчасти эти формулировки восходят к цитировавшимся выше работам) относительно того, какие глагольные формы чаще других вступают в синонимические отношения: «разные области грамматического значения в разной степени склонны к появлению синонимичных частно-языковых категорий. Интенсивная синонимия в сфере глагольных значений наблюдается в первую очередь среди категорий, выражающих модальность и временную референцию к будущему. Напротив, категории, ассоциированные с временной референцией к прошлому, в большей степени склонны к формированию семантических контрастов» [там же].

Таким образом, фундаментальные исследования, предпринятые в рамках грамматической типологии, особо выделяют грамматическую синонимию как одно из основных явлений, релевантных для изучения видо-временных

значении в языках мира с теоретической точки зрения; в рамках этих исследований уже накоплен и значительный фактический материал, отражающий корреляции между явлением грамматической синонимии и определенным типом показателей, синхронные и диахронические свойства таких пар и т. п.

1.4.3 «Конкуренция моделей» в теории «языковой сложности» Эстена Даля

Феномен сосуществования «старых» и «новых» грамматических форм со схожими значениями играет важную роль в концепции «языковой сложности», изложенной в недавней монографии Даля [Dahl 2004], которая представляет собой плод его двадцатилетних трудов. Данная работа достаточно подробно анализирует типологию этого явления и опирается на последние достижения (в том числе и самого автора) в области теории грамматикализации, однако учитывает и положения, сформулированные в рамках более ранних подходов (в том числе структуралистских). Соответствующий раздел книги Эстена Даля — наиболее содержательное в существующей литературе обсуждение проблематики, рассматриваемой в настоящей диссертации.

Здесь рассматривается уже не просто эволюция конкретных грамматических форм, а становление и развитие всей грамматической системы языка, связанное с развитием и поддержанием информационной «сложности» языка. Под «сложностью» понимается нелинейное соответствие между планом выражения и планом содержания, включая и наличие значительного числа обязательных (грамматических в понимании Якобсона) единиц, дублирующих информацию, уже выраженную в высказывании, а также разного рода нетривиальное устройство подобных единиц — «системная сложность»: различные типы словоизменения, несегментные единицы, многообразие моделей словообразования [pp. 40—45 ff].

Положение дел, которое нарушается, в частности, синонимией и омонимией, но и языковой сложностью в целом — это так называемая «упорядоченность» (order), или максимальная информативность, при которой «каждая форма имеет только одно значение, и наоборот» [Dahl 2004: 19]; прямо противоположная ситуация — это «беспорядок» (disorder), или максимальная

энтропия, где любая форма может иметь любое значение; «естественные языки очевидным образом располагаются где-то посередине», но в общем случае «порядок менее вероятен, чем беспорядок» [ibid.: 20]. Каждая система содержит элементы как порядка, так и беспорядка, причём типологическим обобщениям более поддаются первые, нежели вторые, ибо пространство возможностей для упорядочивания, разумеется, гораздо меньше, чем для различного рода нарушения идеализированной ситуации; в этой связи Даль даже цитирует первое предложение «Анны Карениной». Всякое изменение в языке, согласно Далю, так или иначе предполагает увеличение степени «беспорядка»; из этого можно сделать вывод, согласно которому переходные состояния языка «несчастливы» каждое «по-своему», и типологическое исследование едва ли может его затрагивать; к данному положению, непосредственно затрагивающему цели нашего исследования, мы еще вернёмся.

Синхронная синонимия грамматических единиц рассматривается как элемент диахронического процесса «созревания» (maturation) определённых грамматических моделей. Периоду «распространения модели» (постепенному употреблению её во всё большем количестве контекстов и семантическому стиранию первоначального значения) сопутствует конкуренция сосуществующих моделей за определённую нишу (метафора, взятая из биологической теории эволюции, [Dahl 2004: 77—78]) в языке, заканчивающаяся рано или поздно — но не непременно рано — «выравниванием» («регуляцией») таких моделей. Если некоторая языковая единица распространяет свою семантику на некоторое достаточно распространённое значение X — например, будущее время, — «в нормальном случае в языке уже имеется некоторый способ выражения той же пропозиции» [Dahl 2004: 120]. Исходным положением системы здесь является ситуация, в которой две модели Ml и М2 «синонимичны (по крайней мере с точки зрения условий истинности) за исключением того, что М2 используется при некоторых ограниченных условиях» [ibid.: 121—122]. Затем в ходе «распространения» модели М2 она проходит «риторическую инфляцию» и перестаёт нести характерный для неё оттенок информации; к числу примеров подобного изменения Даль относит, между прочим, и эволюцию перфекта в сторону простого прошедшего — он теряет свойственную данной категории характеристику неопределённости времени события» [ibid.: 123].

В качестве особых условий появления синонимичных форм Даль указывает и принцип «выхода из положения» (problem solving); новый способ выражения возникает там, где старый по каким-либо морфологическим или синтаксическим причинам уже неприменим; хотя Даль и присоединяется к вековой критике давней гипотезы, согласно которой нововведения в языке «заполняют лакуну» ([2004: 125], см. об этом также выше, раздел 1.4.1), он признаёт, что в известных случаях подобные факторы и имеют объяснительную силу. Например, в шведском языке аналитическая форма сравнительной степени образуется в основном от суффиксальных адъективов, в которых существующий суффикс «блокирует» добавление нового. В этой связи он вспоминает, между прочим, и радикально-структуралистский «блокирующий принцип» Эроноффа и последователей [Dahl 2004: 97, 126], рассматривая его на частном примере «запрета» на порождение неправильной глагольной формы в английском языке, если в языке уже имеется регулярная.

Итак, в языке увеличивается «варьирование» (variation) и уменьшается степень «упорядоченности»: рост употребительности одной и той же формы ведёт к падению употребительности другой, равнодействующая с точки зрения системы здесь равна нулю (zero-sum game); однако на этом изменение не обязательно заканчивается. «Урегулирование модели ведёт либо к совершенному исчезновению из данной ниши одной или нескольких более старых моделей, либо установлению тотального или частичного разделения труда между новыми и старыми моделями. Таким образом, варьирование ограничивается, а порядок увеличивается» [ibid.: 120].

Даль особо выделяет важный принцип, согласно которому возможные диахронические последствия конкуренции в одной и той же нише двух разных грамматических моделей могут привести к созданию новых границ внутри этой ниши, в результате чего, на первый взгляд, «на ровном месте» (out of thin air) появляются новые грамматические различия, а система продолжает усложняться [ibid.: 120—121].

Выделяется, таким образом, три типа диахронического развития «конкуренции моделей» в одной и той же нише [ibid.: 128]:

(1) стабильная ситуация свободного варьирования моделей («ничего не
меняется»),

(2) «победа» новой модели, вытесняющей старые;

(3) «перемирие» (truce), означающая разграничение в функциях между сосуществующими моделями.

Ситуация (1), однако, сравнительно редко представляет собой пример совершенно свободного выбора — как правило, употребление той или иной из конкурирующих форм определяется дополнительными стилистическими и прагматическими факторами, если не прямо денотативным элементом значения. «Грамматические системы, — по-видимому, в особенности глагольные системы, — изобилуют конкурирующими конструкциями или формами подобого рода; в случаях, когда выбор между конкурентами делается исходя из семантических факторов, это часто факторы очень тонкого и зыбкого (elusive) характера» [ibid.: 129]. В качестве примера Даль приводит анализ способов выражения будущего времени в европейских языках и конкуренцию между перфектом и старым простым прошедшим как в тех языках, где последнее уже вытеснено новой формой, так и в тех, где указанные формы находятся в состоянии стабильного сосуществования (см. также в настоящей работе гл. 2, разд. 2.4.1).

Эстен Даль подчёркивает, что подобные явления не вписываются в жёстко структуралистский анализ: «Ситуации конкуренции, подобные упомянутым здесь, трудно соотнести со структуралистским идеалом системы чётких оппозиций, "ой tout se tient"¹². Так, что касается способа маркирования будущего времени в романских языках, то, как кажется, нет однозначного семантического разграничения между флексией и аналитическими оборотами, хотя можно показать, что существует множество семантических факторов, влияющее на выбор между ними. Например, едва ли можно утверждать, что

¹² Знаменитая краткая парафраза соссюрианского структурализма: "chaque langue forme un système où tout se tient" («каждый язык образует систему, где всё (=все элементы) поддерживает друг друга»). Она, однако, не принадлежит самому де Соссюру (и даже, по крайней мере, не содержится в изданном под его именем «Курсе общей лингвистики»), а сформулирована занимавшим во многом независимую к структурализму позицию Антуаном Мейе [Meillet 1937: 475], который пишет о знаменитом «Мемуаре о первоначальной системе гласных в индоевропейских языках» де Соссюра.

удалённость во времени — часть семантики синтетического будущего во французском языке, хотя, несомненно, есть тенденция употреблять его скорее для отдалённого, чем для близкого будущего» [ibid.:129—130]. Другой обсуждаемый пример подобной неопределённой ситуации — выбор между краткой и полной формой прилагательного в предикативной функции в русском языке — также определяется множеством семантических, грамматических и стилистических факторов. Характерная черта этих «многофакторных тенденций» (термин наш) — неустойчивость: «Только в том случае, когда две модели употребляются в одинаковой нише, выбор между ними может быть связан с семантическими и стилистическими эффектами. Поэтому такие эффекты достаточно неуловимы и нестабильны; они не существовали до того, как в нише появилась новая модель, и если ей будет суждена дальнейшая экспансия и захват всей ниши, они исчезнут снова» [ibid.: 131].

«Разграничение функций» между старой и новой моделью может выражаться, в частности, в установлении чёткой пограничной линии внутри множества лексем; таким образом, в часть лексем новая модель не проникает вовсе; на этой границе «процесс грамматикализации может на долгое время — возможно, на несколько веков — затормозиться» [ibid. 131—132]. В качестве примера приводятся синтетическая и аналитическая форма сравнительной степени прилагательного, лексическая граница между которыми проходит в различных европейских языках по-разному. Иногда такое разграничение ведёт к тому, что некоторая конструкция, первоначально употреблявшаяся в большем количестве контекстов, становится обязательной для некоторых из них, но недопустимой в других — «это можно сравнить с перемирием, согласно которому две армии, сражавшиеся на всём пространстве некоторой территории, отступают на известные позиции и делят эту территорию между собой» [ibid.: 133]. Такая стратегия является контрпримером к часто делающемуся утверждению об однонаправленности и необратимости (unidirectionality) процесса грамматикализации (соответствующие положения восходят к работам Хоппера, см. об этой проблематике [Haspelmath 2004], там же и соответствующая библиография) поскольку в данном случае конструкция как раз отступает с «завоёванных» бьшо позиций. Кроме того, разграничение может затронуть и набор значений конкурирующих форм; нередко одна из них утрачивает базовое значение и оставляет только вторичные — это феномен

«категории с пустой серединой», который уже обсуждался выше (см. раздел 1.4.2).

В обсуждаемой работе идёт речь также и о резком сокращении альтернативных показателей по мере обобщения значения и тем самым сужения грамматической «ниши» («специализации» по Бреалю), которое также является необходимой составной частью «урегулирования» моделей как грамматических способов выражения.

На смену «регулированию» моделей приходит «адаптация» — то есть уменьшение фонетической избыточности (verbosity) кода: морфологизация, переразложение, переход от аналитизма к синтетическим показателям и схожие процессы [ibid.: 157—174].

Таким образом, процесс «конкуренции моделей» рассматривается как обязательный элемент становления новых грамматических способов выражения. Выделяется — на обширном типологическом материале — целый ряд характерных его признаков, таких, как неустойчивость предпочтений между конкурирующими формами (определяемых не столько денотативной семантикой, сколько достаточно тонкими различиями прагматического и стилистического характера), возможность стабильного разграничения синонимичных старой и новых форм, зависимость подобного процесса от лексического наполнения конкурирующих конструкций. Наконец, несмотря на постоянные отсылки к «блокирующему принципу», к «боязни синонимов» в языке, признаётся возможность достаточно долгого существования жёстко не разграниченных (кроме как при помощи вышеупомянутых предпочтений неустойчивого характера) грамматических синонимов; «подобный тип конкуренции между грамматическими моделями является скорее правилом, чем исключением» [Dahl2004: 131].

Вместе с тем Эстен Даль относит подобное явление к «беспорядку» в языке, с трудом поддающемуся типологическому обобщению (в отличие от «островов стабильности» в виде более чётко структурируемых элементов синхронного языкового состояние). В частности, высказано только одно — причём без аргументации и некатегоричное — утверждение относительно предпочтения тех или иных фрагментов грамматической системы языка к формированию грамматической синонимии; мы уже цитировали это место

(«Грамматические системы, — по-видимому, в особенности глагольные системы, — изобилуют конкурирующими конструкциями или формами подобого рода»).

1.4.4. Грамматическая синонимия в других постструктуралистских теориях

Проблема грамматической синонимии, или «варьирования» формы при неизменном (базовом) содержании, ставится и в некоторых других лингвистических направлениях XX — начала XXI века; кратко обсудим их достижения, релевантные для проблематики нашей диссертации.

С начала 1980-х годов во французской славистике выдвигалась идея необходимости анализа языковых явлений при учёте двух временных планов истории языка — иными словами, отдельного рассмотрения и сопоставления явлений, демонстрирующих в синхронном срезе семантическую близость, но возникших на различных этапах диахронического развития. В этом подходе (так называемой «бисинхронии», l'approche bisynchronique) заметно сходство с принятым в теории «грамматикализации» принципом «наслаивания». Он предложен славистом Полем Гардом в 1981 году; Гард предлагает говорить о «бисинхронии» в тех случаях, когда «в пределах одного и того же синхронного состояния факты соответствуют двум различным моделям, которые в действительности представляют собой проекцию на синхронный план эволюции старой модели по направлению к новой» (цит. по [Robillard 2001: 13]). В рамках указанного подхода наиболее активно работает Маргерит Гиро-Вебер, которая, в частности, применяла его к семантическому анализу кратких и полных прилагательных в русском языке [Guiraud-Weber 1993] (как типичный феномен грамматической синонимии форма прилагательного в русском языке рассматривается, например, в [Dahl 2004: 130—131]).

Специально ставит в фокус внимания «варьирование» языка группа лингвистов (преимущественно американских и канадских), направление которых так и называется — вариационизм (Variationist Linguistics). Полемизируя со структурализмом (и с генеративной морфологией в версии Эроноффа и его продолжателей), вариационисты утверждают, что семантическая (в их терминологии нередко — «функциональная») эквивалентность широко представлена на уровнях языка «выше фонологии и за

пределами её» (above and beyond phonology, [Sankoff 1973]). Большое внимание здесь уделяется изучению не столько грамматической семантики — хотя и такие исследования имеют место — а социолингвистических и территориальных вариантов языка. Действительно, это направление по своему генезису достаточно тесно связано с социолингвистикой, прежде всего с работами Уильяма Лабова. Развиваясь первоначально независимо от типологии глагольных систем и теории грамматикализации, вариационизм обнаруживает в последнее время точки сближения с этими направлениями исследований. Ряд авторов, работающих в русле вариационистского подхода, в последнее время под влиянием работы [Bybee et al. 1994] апеллирует к понятиям грамматикализации (в том числе параллельной грамматикализации разных лексических источников) и «наслаивания» (layering): это характерно, например, для работ канадской исследовательницы С. Тальямонте [Tagliamonte 2000, 2003] и её мексиканской коллеги Р. Торрес Какоульос [Torres Cacoullos 1999, 2001].

В [Tagliamonte 2003] автор анализирует глаголы со значением «посессивного результатива» have, have got и got одновременно как показатели, отражающие различные стадии грамматикализации (см. ниже, 2.2.2), и как маркеры разных социолингвистических регистров языка («разновидностей английского»). Здесь же указано и на то, что диахроническое развитие формы подразумевает её специализацию, и по мере прогресса языкового изменения грамматические ограничения на дистрибуцию синонимичных форм растут (таким образом, получается перекличка, например, с концепцией «языкового созревания» Э. Даля).

Диссертация [Torres Cacouillos 1999] и основанная на ней статья того же автора [2001] посвящена грамматикализации конкурирующих конструкций со значением прогрессива (актуально-длительного вида) в испанском языке и его латиноамериканских вариантах, причём активно используется понятийный аппарат как вариационизма, так и теории грамматикализации. Здесь показано, что по мере того как с увеличением степени грамматикализации теряются остатки лексического значения грамматических показателей (например, estar, первоначально 'стоять', и andar, первоначально 'ходить', начинают безразлично употребляться в одних и тех же контекстах), они могут употребляться как показатели того или иного социолингвистического регистра (так, в мексиканском испанском estar служит сигналом языка образованного и

городского общества, в то время как прогрессив с andar характерен для простонародной и деревенской речи).

В получившей известность на рубеже веков лингвистической «теории оптимальности» (предложенной в 1993 году фонологом А. Принсом и специалистом по когнитивным процессам П. Смоленским; см. краткое введение в неё: [Gilbers, de Hoop 1998]) недавно появилась особая работа, посвященная соотношению «варьирования формы» (т. е. синонимии) и «варьирования значения (т. е. омонимии) в грамматике ([de Hoop et al. 2004]). Здесь обсуждаются в основном синтаксические явления (связанные с проблемами кодирования актантов и порядка слов). Но некоторые морфологические показатели также привлечены в качестве примеров, и опять-таки речь идёт о латиноамериканском испанском прогрессиве — на сей раз как о «маркированном» синониме имперфекта (см. краткое обсуждение этого типа синонимии ниже, в Главе четвёртой, 4.5., 4.9).

Теория оптимальности утверждает, что грамматика состоит из системы ограничений на языковую правильность (принцип, неоднократно предлагавшийся в рамках генеративизма применительно к ограничениям на синтаксическую структуру), которые могут вступать в конфликт друг с другом, причём для таких случаев предусмотрена система приоритета (иерархия) этих ограничивающих правил. Из нескольких потенциально возможных поверхностных способов выражения выбирается лучше всего соответствующий сочетанию ограничений, так называемый «оптимальный» языковой элемент. В рамках «теории оптимальности» де Хооп и соавторы фактически «открывают заново» принцип «асимметричного дуализма» по Карцевскому и развивают его, сформулировав две дополняющие друг друга гипотезы. Первая касается омонимии/полисемии: «В тех случаях, когда нет варьирования формы (или оно уменьшается), налицо варьирование значения (или оно увеличивается)» [ibid.: 1073]. Вторая затрагивает уже синонимию и выглядит полностью симметрично: «В тех случаях, когда нет варьирования значения (или оно уменьшается), налицо варьирование формы (или оно увеличивается)» [ibid.: 1076]. Таким образом, сокращение варьирования одного из компонентов двустороннего языкового знака (единства формы и значения) влечёт увеличение варьирования в другом компоненте. Авторы статьи эксплицитно критикуют «принцип

блокирования» и «боязни синонимов» по Эроноффу—Вильямсу (см. 1.2.4.), утверждая, что контраст между синонимичными формами (или синтаксическими средствами выражения) проявляется в основном при рассмотрении примеров вне контекста; контекст, как правило, легко нейтрализует такие различия (ср. схожие идеи у Е. И. Шендельс, 1.3). Таким образом, вполне возможно соотношение между формой и содержанием «две формы — одна семантика» ("two-to-one mapping"); некоторые типы формальной и семантической маркированности (ключевое понятие для теории оптимальности), сопровождающие такую синонимию, и обсуждаются в статье де Хооп и соавторов (а также в некоторых других работах этого тематического номера журнала "Lingua").

Таким образом, понятие грамматической синонимии продолжает активно осмысляться в лингвистике рубежа XX и XXI веков в рамках самых различных постструктуралистских теорий; предпринимаются и попытки (на наш взгляд, удачные) синтеза различных подходов (например, в исследовании прогрессива в испанском языке, предпринятом Торрес Какоульос и объединяющем «вариационистский» подход канадской школы и теорию грамматикализации).

1.5. Некоторые обобщения

Итак, мы изложили некоторые ключевые лингвистические концепции синонимии грамматических форм/показателей, выдвигавшиеся на протяжении XX — начала XXI столетия (с привлечением также некоторых концепций конца XIX). Теперь мы изложим некоторые базовые допущения, принятые в нашей работе исходя из существующей теоретической литературы.

Прежде всего, мы принимаем разделяемый практически всеми исследователями данной проблематики взгляд, согласно которому один из важнейших факторов появления грамматических синонимов — историческое развитие языка. Ситуация, в которой некоторые две формы синонимичны, есть диахроническое последствие такой ситуации, когда либо две формы противопоставлены (и речь идёт, со структуралистской точки зрения, о «нейтрализации» оппозиций с ходом развития грамматического значения), либо

одной из этих форм вообще не существует или, вернее, она не грамматикализована (синхронное сосуществование, или «наслаивание», «старого» и «нового»).

Существенно подчеркнуть, что мы считаем сосуществование синонимичных форм, появившихся в процессе изменения языка, не дополнительно распределённым по идиолектам (скажем, разных поколений, социальных слоев и проч.), а принадлежащим одной и той же языковой системе. При языковом изменении нормальной является ситуация, когда синонимичные способы выражения обнаруживают различную употребительность в идиолектах молодого и старого поколения («возрастными регистрами» по Н. Б. Бахтину, исследовавшему этот феномен на материале эскимосского языка [2004]); однако оба поколения, различаясь в степени активного употребления этих форм, одинаково пассивно владеют обеими (так называемая «двойная норма»). В результате такого положения вещей сосуществует «два близких, но различающихся языковых варианта: и поколение пожилых, и поколение молодых отдаёт себе отчёт в том, что их поколение говорит не так, как другое, однако оба поколения считают оба варианта эскимосским языком» [Бахтин 2004: 122]; разумеется, число таких вариантов — и соответственно говорящих поколений — может быть в случаях особо интенсивной перестройки языковой системы, контактного влияния, даже «языковой смерти» и т. п. и более двух [там же: 123—126].

Но мы считаем вполне допустимым и существование синонимичных форм и в ходе параллельных, не упорядоченных во времени процессов грамматикализации (к которым поэтому самое понятие «наслаивания» не вполне применимо); не во всех обсуждавшихся нами работах эксплицитно проводится это разграничение, но соответствующие примеры (например, «специализация» показателей отрицания во французском у Хоппера и Траугот) обсуждаются регулярно.

Что касается широко обсуждавшейся в структурализме контроверзы «синонимия vs. алломорфия», то мы используем (вслед за [Dahl 1985]) «поверхностный» подход к синонимии грамматических показателей, не допуская объединения в одну морфему показателей, находящихся в отношении

свободного варьирования (таких, как -га- и -se- в испанском) и обнаруживающих в данном языке распределение по лексико-семантическим параметрам (таких, как различные парадигмы вспомогательного показателя в немецком или старояпонском). Мы не отделяем при этом аналитических форм от синтетических (учитывая, кроме того, и неопределённость этой границы в целом ряде языков).

Мы считаем, что синонимия глагольных показателей и особенно диахронические пути развития таковой тесно связаны с синхронной типологической полисемией этих же показателей, которая потому должна быть описана (или должно быть изложено известное о ней из типологической литературы), прежде чем описанию подвергнутся синонимичные пары. Такая точка зрения непосредственно вытекает из принципа «асимметричного дуализма» С. И. Карцевского, а к синонимии грамматических категорий применена уже отчасти Р. О. Якобсоном, а наиболее последовательно Е. И. Шендельс.

Базовое допущение нашего исследования — иными словами, рабочая гипотеза, подлежащая изучению и конкретизации — отчасти уже формулировалось в типологической литературе последнего времени, но последовательно не обосновывалось и не изучалось. Оно таково: различные базовые формы видо-временной парадигмы обнаруживают неодинаковую специфику (в частности, степень выраженности) синонимии в глагольных системах языков мира. Кроме того, исходя из «подхода Байби—Даля», мы предполагаем, что синхронное устройство и диахроническая судьба подобных пар (или больших множеств) синонимических показателей должно коррелировать с формальным устройством и источниками грамматикализации соответствующих форм. Прежде чем приступать к обсуждению этих гипотез, определим, что разумеется в этой работе под именованием базовых элементов парадигмы — термином, входящим в формулировку темы диссертации, — и какие именно из них будут в ней рассматриваться.

1.6. Понятие базовых элементов парадигмы. Круг рассматриваемых глагольных форм

При исследовании и межъязыковом сравнении глагольных категорий мы ограничиваемся так называемыми «базовыми элементами (глагольной) парадигмы», достаточно распространенными и типологически устойчивыми в языках мира, обобщения по поводу которых имеют достаточную доказательную силу и заведомо не связаны с какими-либо генетическими или ареальными свойствами рассматриваемых языков. Понятие «базового элемента парадигмы», применяемое нами, близко к понятию «основная категория вида/времени/наклонения», используемого в работе [Dahl 1985], где «это понятие определяется операционально и отчасти произвольно» [ibid.: 52]; мы также не ставим себе цели дать строгое определение базовых элементов парадигмы. Исключив из рассмотрения показатели, связанные с маркированием лица, числа, падежа и залога — независимо от того, влияют они или нет на видо-временную интерпретацию словоформы — Даль формулирует два необходимых условия для признания категории в качестве «основной»: она должна быть представлена в ответах информантов на анкету по исследованию видо-временных категорий (ТМА Questionnaire) по меньшей мере шесть раз и должна употребляться в утвердительных, повествовательных, неподчиненных (non-embedded) и активных конструкциях [ibid.].

В своем исследовании мы снимаем требование на неподчиненность предикаций; типологическими исследованиями (в том числе и цитируемым исследованием Даля!) выявлено, что показатели категорий наклонения и эвиденциальности (наиболее частотными употреблениями которых, по-видимому, являются все же употребления в зависимых предикациях) обнаруживают значительную межъязыковую устойчивость, а также тесную синхронную и диахроническую связь с видо-временными показателями (например, хорошо известна связь перфекта и эвиденциальности, или, с другой стороны — оптатива и будущего времени). С другой стороны, вводя понятие «базовых элементов парадигмы», мы апеллируем также к существованию принципиально открытых (или очень близких к открытости) парадигм тюркского или северокавказского типа (об этом феномене см., например, [Сумбатова 2002]), где в принципе может порождаться очень большое

количество различных аналитических форм глагола, с точки зрения информантов зачастую находящиеся на грани грамматической правильности. Семантика таких форм не всегда может быть с точностью установлена; четкие и постоянные значения могут быть приписаны только конечному и не очень большому числу глагольных форм, которые, как правило, только и имеет смысл анализировать.

В настоящей работе разбирается синонимия следующих глагольных показателей/грамматических форм:

1) результатив (раздел 2.1)

2) перфект (раздел 2.2)

3) перфективное и «простое» прошедшее (раздел 2.3)

4) плюсквамперфект (глава 3)

5) прогрессив (глава 4)

Как видно из перечня, преимущественное внимание уделено синонимии форм, имеющих временную референцию к прошедшему. Формы, выражающие референцию к будущему, из рассмотрения исключены. Причин этому несколько: во-первых, синонимия в области будущего относится к уже относительно хорошо изученным примерам «наслаивания» в глагольной системе (ср. особенно [Dahl 2000b]); во-вторых, данный тип синонимии во многом выходит за пределы собственно видо-временных категорий и связан уже с модальностью, с таким специфическим видовым значением, как проспектив и проч. С другой стороны, синонимия среди форм, выражающих референцию к прошлому, типологически практически не исследовалась; особо это касается плюсквамперфекта, относящегося вообще к недостаточно изученным типологически грамматическим показателям. Возможные синонимически-омонимические отношения в рамках показателей результатива уже изучены достаточно подробно [Недялков (ред.) 1983]; необходимость привлечения этого материала диктуется прежде всего диахронической связью с засвидетельствованной в языках синонимией перфектов и форм простого прошедшего времени.

Мы уже цитировали указания относительно различных уровней «избыточного» выражения разных глагольных значений, встречающиеся в

[Bybee et al. 1994] и соответствующее обобщение в [Татевосов, Майсак 2001]. Ранее выполненная наша работа [Сичинава 2002], материалы которой отчасти входят в настоящую диссертацию, показала значительную распространённость систем с несколькими формами плюсквамперфекта (на что, впрочем, указания в литературе в самом общем виде делались и ранее, например, [Salkie 1989]), вместе с тем такая тесно связанная с плюсквамперфектом категория, как перфект, в тех же языках, как правило, выражалась однозначно. Кроме типологических наблюдений над глагольными формами в нескольких языках, известные данные предоставляет и наблюдение над глагольными формами одного языка, где представлена синонимия одновременно в различных точках видо-временной парадигмы; такая ситуация, надо полагать, не очень частотна (ср. упоминавшийся выше «принцип Ярцевой», согласно которому вариативность в способах выражения не может охватывать все элементы парадигмы [1979: 10]), однако же показательна.

В авадхи (индоарийский диалект исторической области Аудх, где в функции письменного языка выступает литературный хинди) [Липеровский 1997] интенсивно представлено синхронное «наслаивание» вспомогательных глаголов бытийной сферы — это h-Лго- 'быть/становиться', ah-, ah-, bat- 'быть', rah- 'оставаться': при их помощи образуется целый ряд синонимичных аналитических форм. В. П. Липеровский особо оговаривает, что «признаётся наличие целого ряда синонимичных глагольных основ. Каждый из синонимов не может не характеризоваться в той или иной мере локальной окрашенностью, хотя и не единичны случаи, когда формы, восходящие к разным основам-синонимам, встречаются (а значит, употребляются) в одном и том же тексте, в одной и той же локальной разновидности современного авадхи» [там же: 167].

Оказывается, что данная синонимия представлена при образовании разных времён в разной степени: для прогрессивов — в настоящем и в прошедшем — употребляется конструкция с двумя фиксированными вспомогательными глаголами (первый rah-, второй h/ho-), для прошедшего результативного (перфекта) оказывается предпочтение одному глаголу (h-/ho), для плюсквамперфекта и хабитуалиса в прошедшем — двум (rah- или h-/ho-), наиболее разнообразен выбор вспомогательных глаголов при образовании настоящего-хабитуалиса, имеющего также футуральное значение. Наконец, прошедшее время формально стоит несколько особняком в том смысле, что оно

не использует данного набора вспомогательных глаголов, но и эта форма имеет две смешивающиеся синтетические парадигмы, диахронически отражающие активную и посессивную конструкции.

В общем такая картина, как увидим, действительно отражает типологические преференции названных форм: перфект обнаруживает сильнейшую тенденцию к единообразному способу выражения (раздел 2.2), плюсквамперфект (глава 3), прогрессив, в меньшей степени также хабитуалис (глава 4) — к сосуществованию двух вариативных форм; наконец, простое прошедшее нередко наследует — от результативной стадии, через недолгую перфектную — две дополнительно распределённые конструкции (раздел 2.2.1).

Схожую конфигурацию имеют и системы других языков с глагольной синонимией, где она представлена не в таком изобилии, как в авадхи, например, испанский (три плюсквамперфекта, один из которых конкурирует в основном с аористом, имперфект, конкурирующий с прогрессивом, один перфект и несколько конструкций разной степени грамматикализации с референцией к будущему), удмуртский [Серебренников 1960] (два плюсквамперфекта, один перфект и один претерит, конкуренция в имперфективной и футуральной зоне), суахили [Громова 2005] (три синонимичных претерита, два настоящих времени).

Подобные тенденции нуждаются в исследовании и объяснении; кроме того, следует выявить и наиболее характерные в языках мира типы соотношения синонимичных пар для каждой из указанной форм.

1.7. Методологические вопросы исследования синонимичных глагольных форм

1.7.1. Источники информации

При сопоставлении базовых и вторичных употреблений глагольных показателей в различных языках неизбежно встает вопрос качества описания соответствующих показателей. Очевидно, что при использовании существующих описаний пригодными для наших целей оказываются далеко не все грамматики и специальные исследования, а только самые подробные и семантически ориентированные. Например, беглое указание на то, что та или

иная форма означает «недавнее действие», «действие, которое в представлении говорящего более живо развёртывается», сопровождаемое одним-двумя примерами, хотя и может предоставить (особенно на фоне того, что вообще известно о типологии глагольных категорий) известную информацию о семантике соответствующей формы, тем не менее не может считаться источником, в полной мере пригодным для целей нашего исследования.

Кроме того, как уже отмечалось выше, для определения отношения полной синонимии между данной парой форм необходимо подробное описание не только базового, но и вторичных употреблений каждого из показателей. В случае отсутствия такой информации возможно делать только более слабые утверждения о квазисинонимии данных форм.

Для наших целей обращение непосредственно к языковому материалу (результатам анкетирования информантов, корпусам письменных текстов и т. п.) более информативно, чем интерпретация существующих описаний. Не случайно в материалах работы [Bybee et al. 1994], опирающейся в основном на существующие грамматики, указано значительно больше пар синонимичных форм (без каких-либо указаний о дополнительном их дифференцировании), чем в работе [Dahl 1985], отражающей результаты обработки выполненных информантами переводов специально составленных анкет. Несомненно, вторая методика предоставляет по сравнению с первой гораздо более надежную информацию, касающуюся вторичных употреблений грамматических показателей, а также дифференциации различных показателей, например, по сочетаемости с тем или иным семантическим типом (акциональным классом) предикатов. Мы употребляем термин «акциональность» в соответствии с представлением о классификации глаголов на «аспектуальные классы» [Маслов 1984/2004: 28—29, Маслов 1978/2004: 312], т. е. «предельные/непредельные», «состояния/действия» и т. п., а также более конкретные «способы действия» или Aktionsart [Маслов 1984/2004: 30 и след.], как этот термин употребляется в немецкой традиции, а по-русски, — наряду с «аспектуальность», — например, в [Петрухина 2000]; ср. аналогичное употребление термина "actionality" в работах П.-М. Бертинетто.

1.7.2. Вариативность в системе vs. вариативность между системами: социолектные и диалектные различия

Другим важным фактором, влияющим на интерпретацию синонимии глагольных форм, являются социолектные и диалектные различия. В описании языка могут быть объединены синонимичные формы, присущие различным социалектам и диалектам этого языка (и, тем самым — идиолектам разных информантов). Подобные случаи нередки: три формы македонского перфекта, описанных в [Graves 2000], имеют разное диалектное распределение (соответственно, имеется несколько локальных систем); эти формы сосуществуют, по-видимому, только в охридском диалекте [ibid.: 489—493], который, таким образом, должен рассматриваться как особая система с тремя перфектами (что неверно для македонских диалектов в целом и для литературного македонского языка). «Вариации в пространстве» (в различных родственных системах) отделены от «вариации во времени» (эволюции одной и той же системы) в [Мартине 1962]. В связи с глагольной системой маори (где имеется, согласно результатам анкетирования, две формы настоящего и два прогрессива) Э. Даль замечает: «Результаты анкеты по маори основаны на нескольких диалектах; таким образом, довольно часто получалось так, что для одного и того же предложения давалось несколько альтернативных переводов, так что неясно, действительно ли все категории, отмеченные в анкете, могут быть использованы в одном и том же идиолекте, т. е. сосуществуют в одной системе» [Dahl 1985: 163]. Дж. Миллер, исследующий перфектные и результативные конструкции в различных подсистемах разговорного английского, эксплицитно выделяет принцип, согласно которому «грамматикализационные процессы свойственны определённым вариантам данного „языка", а не тому или иному „языку" tout court» [Miller J. 2004: 229]; «хотя спонтанная разговорная английская речь имеет области пересечения с формализованным письменным английским, в обоих этих типах имеется много специфических для него одного грамматических структур и способов организации дискурса» [ibid.: 231]. Таким образом, в работе должны использоваться и данные о диалектном и социолектном членении того или иного языка, особенно «экзотического», и, в частности, о возможности существования различных глагольных систем в различных диалектах.

Аналогичную трудность представляет и существование различных глагольных систем в рамках различных модусов дискурса — устного и письменного — в одном и том же языке. Например, романские и германские сверхсложные формы (типа фр./ш ete ecrit, нем. ich habe geschrieben gehabt), широко распространенные в разговорной речи, не входят полноправно в видо-временную систему соответствующих литературных языков. Отставание письменной нормы от разговорного узуса в области глагола вообще носит в целом ряде европейских языков системный характер. Сверхсложные формы на протяжении последних столетий активно проникают в письменный язык, где, впрочем, пребывают на маргинальном положении; в разговорной же речи, где нет ограничений нормативного характера (или, по крайней мере, их существенно меньше), названные формы употребляются гораздо более свободно и в большем числе контекстов.

Для нашей проблематики имеет первостепенное значение тот факт, что названные формы в рамках обоих модусов дискурса вступают и в различные синонимические отношения; например, в письменном немецком сверхсложная форма конкурирует с плюсквамперфектом, в то время как для устной речи особую важность представляет использование сверхсложной формы в функции, близкой к функции аналитического прошедшего времени (которое в ней также сохраняется). Поэтому представляется существенным исследование подобных форм как в письменном, так и устном модусах. Обращение к одному лишь корпусу письменных текстов (или же к грамматикам, построенным на письменной норме) неизбежно создало бы искаженное и неполное представление о семантике этих форм в языках Европы.

1.7.3. Функции глагольных форм в тексте: «денотативная» vs. «прагматическая» и «дискурсивная» семантика

В исследовании синонимов вообще — ив исследовании синонимичных глагольных форм в частности — особую роль, как мы видели, играют различия, задаваемые не столько разницей в денотативных свойствах и объективных характеристиках описываемой ситуации (различными «условиями истинности», говоря языком формальной семантики), сколько субъективным отношением, которое говорящий устанавливает, с одной стороны, между ситуацией и

речевым актом, а с другой стороны, между ситуацией и текстом (дискурсом), в котором она представлена. Первый тип соотношений относится к «прагматике» языка, другой — к так называемым «дискурсивным» факторам; очень часто они тесно переплетаются. Об исследовании дискурсивных функций видо-временных показателей в современной лингвистике см. прежде всего [Петрухина 2000: 76 и след.] и [Плунгян 2004].

Э. Бенвенист в уже названной, часто цитируемой статье отмечает, что «времена одного глагола во французском языке в их употреблении не являются элементами одной системы, они распределяются по двум разным взаимодополнительным системам. Каждая из этих систем включает только часть глагольных времён, обе находятся в конкурентном употреблении и одновременно оказываются в распоряжении каждого говорящего. Эти две системы представляют два различных плана сообщения, которые мы будем различать как план истории (histoire) и план речи (discours) [1959: 271]». Под «планом истории» подразумевается повествование о событиях прошлого, «без какого-либо вмешательства в повествование со стороны говорящего» [там же]; оно полностью отключено от дейктического центра («историк никогда не скажет я, ты, здесь, сейчас, так как он никогда не пользуется формальным аппаратном речевого плана» [там же: 272]. «Речь» — это «всякое высказывание, предполагающее говорящего и слушающего и намерение первого определённым образом воздействовать на второго», организующее «высказывание в формах категории лица» [там же: 276]. В принципе данный параметр — как неоднократно отмечает и сам Бенвенист — не обязан совпадать с различием между письменной и устной речью (действительно, такая ситуация, как во французском, где passe simple в устной речи отсутствует полностью, нехарактерна даже среди языков Европы), однако известная корреляция между этими дихотомиями наблюдается.

Линда Во в своём исследовании [Waugh 1991], посвященном — как и работа Бенвениста — семантике французского простого прошедшего времени, разрабатывает целую иерархию признаков, релевантных для описания видо-временного «значения»: это прагматические (относящиеся к коммуникативной ситуации), текстуальные (относящиеся к жанру и типу текста), модальные (оценка говорящим реальности ситуации), дискурсивные (относящиеся к

специфическим свойствам дискурса), экспрессивные (субъективное отношение говорящего/пишущего к ситуации) и референциальные (относящиеся к денотативным свойствам текста, включая различные временные факторы [Waugh 1991: 242]. То, что подобный подход к дифференциации семантических пар чрезвычайно характерен именно для романистики (и активно развивается в её рамках для описания видо-временных значений вообще; ср. также [Fleischman 1990] и [Vetters 1996]), не случаен и связан именно с широким распространением подобного соотношения между денотативно тождественными видо-временными формами в романских языках [ср. Плунгян 2004: 393—394]. Для немецкого языка оппозиция между планом «речи» и планом «истории», аналогичная предложенной Бенвенистом, сформулирована X. Вайнрихом [Weinrich 1964].

Исследование собственно дискурсивных (текстовых) функций видо-временных показателей получило значительное развитие в аспектологии 1970— 1990-х гг. (важные предпосылки этого подхода имелись и ранее, например, у В. В. Виноградова); особую роль здесь сыграли исследования в славянской аспектологии (Г. А. Золотова, Ю. С. Маслов, А. В. Бондарко, Е. В. Падучева, Е. В. Петрухина, Ж. Веренк, Н. Телин и др.). В рамках дискурсивной теории глагольного значения обычно вьщеляют оппозицию между событиями основной линии повествования, «первого плана» (foreground) и так называемой «фоновой информацией» (background), куда входят «наличная ситуация» (по [Маслов 1984: 183]), разного рода комментарии, отступления и т. п.; выбор видо-временного показателя указывает, в частности, на смысловые и хронологические отношения между выраженными ситуациями [Петрухина 2000: 79—80]; те или иные события, выделенные из общей линии повествования, могут быть представлены как «синхронно наблюдаемый процесс» [там же: 87] и т. п.

Как увидим ниже, указанный тип разграничений играет большую роль для установления точных функций синонимичных форм, например, претерита/бывшего перфекта в европейских языках (подробнее см. раздел 2.3) или плюсквамперфекта в средневековых испанских текстах [Klein-Andreu 1991] и в древнерусском летописании [Петрухин 2004]. О важности учёта «бенвенистовской оппозиции между discours и histoire» пишут, в частности, при анализе семантического содержания и семантического противопоставления

форм прошедшего времени в итальянском Сквартини и Бертинетто [Squartini, Bertinetto 2000: 433]. Независимо Л. Нойкомом и нами было указано на специфические функции одного из типов плюсквамперфекта (включающего особый показатель неактуального прошедшего, так называемого «ретроспективного сдвига») в австроазиатском языке сантали — данная форма в начале всего повествования задаёт «исходную ситуацию», а в начале более мелких дискурсивных единиц, чем текст, вводит новую ситуацию и новых персонажей; для этой функции нами было предложено название «сдвиг начальной точки» [Сичинава 2001, Neukom 2001, Sitchinava in press]; аналогичные функции показателя ретроспективного сдвига в бамана (группа манде, Мали), где подобный показатель в пределах системы уникален, анализируются в [Плунгян 2004: 402—407].

Разумеется, комбинация данных составляющих значения не представляет собой чего-либо специфического для синонимов; напротив, очень многие видо-временные значения нельзя описать адекватно, не опираясь в том числе на дискурсивные функции соответствующей формы и не выходя за пределы искусственно вычлененного из реального дискурса одного предложения-примера; далеко не только к русскому глагольному виду применимо утверждение из уже упоминавшейся статьи В. А. Плунгяна: «Русский вид принципиально неоднороден, и никакое «унитарное» описание (ни дискурсивное, ни формально-логическое, ни структурное, ни денотативное, etc.), по-видимому, не может дать ключ к его исчерпывающему пониманию» [2004: 395]. Но синонимические пары в глагольной системе высвечивают неденотативную сторону семантики особенно чётко; эта не полностью грамматикализовавшаяся масса признаков образует поле напряжения между сосуществующими в одной нише грамматическими формами. Для неё характерен крайне неустойчивый характер ([Dahl 2004: 129,131]; см. также Главу первую, раздел 1.4.2.); не всегда она попадает в поле зрения описательных грамматик, но для типологии представляет значительный интерес.

Таким образом, подобный компонент видо-временной семантики (и разграничения по такому принципу) должен находиться в поле зрения исследователя грамматической синонимии.

1.7.4. Круг рассматриваемых языков. Проблема типологической выборки.

Как известно, критерием типологического исследования является репрезентативная по отношению к языковому разнообразию Земли значительная по объёму выборка из неродственных языков; в ней не должно обнаруживаться генетического или ареального «уклона» ([Croft 1990], [Bybee et al. 1994]); с формирования выборки такое исследование должно начинаться.

Данный принцип, однако, может быть последовательно применён только в случаях, когда исследуемое явление: а) по степени своей представленное™ в языках мира само не имеет известных ареальных предпочтений; б) представленность его в языках высоко предсказуема; например, если исследуется свойство выражения такого-то значения, то данный типологический параметр релевантен для всех языков (любое значение, естественно, так или иначе выражается в любом языке; если для него в данном языке нет особенного грамматического средства, то типологически важно, с какими другими значениями оно совмещено и т. п.).

Но что касается грамматической синонимии, это явление, хотя и обнаруживает, как мы покажем, типологические закономерности, но удовлетворяет, и то частично, лишь первому критерию. Действительно, «несколько показателей» простого прошедшего, результатива или прогрессива представлены в самых различных языках мира, что касается их генетических и ареальных характеристик; но, например, несколько форм плюсквамперфекта, как и эта форма вообще, представляет собой достаточно выраженную ареальную особенность Старого Света и особенно Европы; даже если считать — что, по-видимому, справедливо — таксисное так называемое «абсолютно-относительное» употребление плюсквамперфекта чисто европейской (причём даже в Европе не преобладающей) ареальной чертой, то всё равно численное большинство глагольных систем с несколькими плюсквамперфектами приходится на этот ареал (что, как увидим, отнюдь не говорит о его типологическом однообразии).

Однако как обязательный параметр, по которому может быть охарактеризован любой язык, синонимия в глагольной системе мало что даёт.

Действительно, для нас информативен только «положительный» результат: отсутствие в синхронно наблюдаемой (или наблюдавшейся) глагольной системе такого соотношения не говорит, по большому счёту, ни о чём; конечно, отношение случаев, в которых синонимия представлена, к общему числу случаев для каждой конкретной глагольной категории информативно для определения общей склонности данной формы к синонимии (например, судя по нашим данным и по выборке GRAMCATS, использованной в [Bybee et al. 1994] такое соотношение высоко для будущего времени или плюсквамперфекта, но низко для перфекта), но больше никакого содержания отрицательная информация не несёт.

Таким образом, здесь нельзя сколько-нибудь априори определить выборку; необходим практически глобальный просмотр уже существующих описаний языков, полевых данных, специальных работ, чтобы собрать сведения о глагольных системах с несколькими перфектами, претеритами и т. п.

Кроме того, не всегда ясна граница между ареальными и типологическими чертами того или иного явления. Сосуществование перфектов с «иметь» и «быть» — черта ареально европейская, перфект со вспомогательным глаголом «иметь» (в отличие от посессивно-результативной конструкции как таковой), как отмечают, в частности, Эмиль Бенвенист, а в наше время Эстен Даль, крайне скудно представлен вне Европы (можно назвать, в частности, древний индоевропейский язык вне европейского ареала — хеттский [Heine 1997: 141]). Но вместе с тем исследование данной ситуации показывает наличие несомненного типологического разнообразия в пределах европейского ареала — не менее трёх типов, и из этих типов лишь один обнаруживается в языках, принадлежащих к цельной географически области (и к близкому исторически период); наиболее ярко здесь, конечно же, несомненно типологическое по своему характеру соотношение исландского и македонского (см. Главу вторую, раздел 2.3.5). Кроме того, все они, что примечательно, находят известные типологические подкрепления в распределениях (и диахронической судьбе) перфектов с иными формальными характеристиками вне европейского ареала, от армянского до старояпонского.

Наконец, что особо важно — в условиях ярко неравномерной представленности изучаемого феномена в языках мира особая нагрузка ложится на такой источник информации, как существующие описания (экспедиционные материалы и наша собственная работа с информантами в работе также использованы, но ограниченно по сравнению с анализом информации, доступной в печатных работах). А, как мы только что указывали (1.7.1), далеко не все существующие описания пригодны для подобной работы; ключевую роль играет параметр подробности и семантической ориентированности. Разумеется, в деле описания экзотических языков в XX и начале XXI века достигнут значительный прогресс, но в силу исторических обстоятельств ареал «наилучшей описанности» лингвистического материала — и грамматической семантики в частности — приходится всё же на Старый Свет и, в частности, на Европу. Кроме того, для наших исследований принципиален диахронический аспект, а именно происхождение и тенденции эволюции данных глагольных систем; здесь опять-таки по-настоящему верифицируемый материал дают только старые письменные языки.

В силу указанных причин, таким образом, используемый в работе класс языков — скорее определённый параметром класс, чем случайная выборка — обнаруживает достаточно сильный «европоцентричный» уклон (из 98 рассматриваемых языков с синонимией глагольных категорий, рассматриваемых в настоящей работе, чуть меньше половины, а именно 48 — индоевропейские, хотя представлены и индоарийские, и иранские языки, и армянский). Но — опять же учитывая сказанное выше — исследование тем самым не проигрывает в надёжности; выделяемые нами типы, возможно, могут быть пополнены другими, которые выявятся в ходе подробного полевого описания «экзотических» языков; но самое существование подобных обобщений и типологический (а не ареальный) статус представляет собой вполне надёжный факт. В нашей работе мы будем приводить в некоторых случаях — которые на первый взгляд в этом отношении могут показаться спорными — аргументы в пользу именно типологического статуса ряда сближений.

Глава вторая.

Глагольные системы с синонимичными формами результатива,

перфекта и претерита.

2.1. Результатив — перфект — перфективное прошедшее: структура и семантика, эволюция

В данной главе мы рассмотрим синонимию глагольных форм, воплощающих в качестве базового следующие грамматические значения (определения значений и дополнительные пояснения даются ниже, в начале разделов данной главы, посвященных синонимии той или иной формы): результатив; перфект;

прошедшее время совершенного вида (перфективное прошедшее, или, в наиболее частом употреблении этого термина, аорист) — в системах с видовым противопоставлением, прошедшее время (т. н. «общее прошедшее», или претерит) — в системах без видового противопоставления;

Указанные глагольные значения, как известно, связаны широко распространённым и раньше других выявленным в языках мира типологическим родством (на эту связь последовательно указано уже Е. Куриловичем в 1956 г.: [Маслов 1984/2004: 54—55, 297]). Результатив служит одним из основных источников перфекта [Маслов 1983: 46]; [Bybee et al. 1994: 68—69] (наряду с видовым грамматическим показателем комплетива: [Bybee et al. 1994: 69—74]); перфект же, в свою очередь, эволюционирует в сторону простого прошедшего (ограниченного контекстами, связанными с совершенным видом, или же, в случае отсутствия в системе такого противопоставления, не ограниченного) [Маслов 1983: 47, 50]; [Bybee et al. 1994: 81—87].

Все перечисленные показатели вступают в языках мира в отношения полной синонимии, чаще же — квазисинонимии. Указанный факт уже отмечался для отдельных грамматических значений этого ряда: результативов

([Недялков, Яхонтов 1983: 15]), перфектов ([Anderson L. 1982], [Маслов 1983: 48—49], [Bybee et al. 1994: 149]); сюда же примыкает и проблема синхронного соотношения перфекта и старого простого/перфективного прошедшего [Squartini, Bertinetto 2000]. Для некоторых из них, а именно показателей аналитического перфекта, распределённых в зависимости от семантического типа глагольной лексемы, уже делались обобщения типологического характера (не всегда отграничиваемые от ареальных характеристик этих явлений, что, как увидим, не случайно: в этом случае не всегда возможно чётко провести такую границу) ([Sorace 2000]; [Washio 2004], подробнее см. ниже, раздел 2.3.3). Ниже предлагается анализ грамматического «наслаивания» синонимичных и квазисинонимичных форм в данном ряду глагольных значений, в том числе и обусловленных диахронической связью между ними.

2.2. Синонимия результативен

Результатив — грамматическое значение, близко родственное (и синхронно, и диахронически) перфекту, о котором речь пойдёт в следующем разделе, и всё же достаточно чётко отграничиваемое от него. Типологическое различие между результативом и перфектом впервые последовательно проведено в коллективной монографии [Недялков (ред.) 1983] (расширенное изд. на англ. яз. — [Nedjalkov (ed.) 1988])¹³. Здесь результатив определяется так: «Результативом именуется форма, обозначающая состояние предмета, которое предполагает предшествующее действие» [Недялков, Яхонтов 1983: 7]; ср.: «результатив обозначает состояние, вызванное некоторым действием в прошлом» [Bybee et al. 1994: 53]; выделяются определённые диагностические контексты, характерные для результатива и отличающие его от перфекта, в частности, сочетаемость результатива с наречием 'всё ещё' и с обстоятельствами, указывающими на продолжительность состояния (подробнее об этом свойстве и о соотношении результатива с перфектом см. в разделе 2.3.). Естественным следствием такой семантики для результативных конструкций

¹³ Помимо группы работ Недялкова и его соавторов 1970-х годов, термин «результатив» с тем же значением был независимо введён в [Coseriu 1976] и оттуда получил распространение в романистике.

являются ограничения на сочетаемость (ср. указания в [Dahl 1985: 134] на «высокую степень лексических ограничений»); действительно, форма с таким значением может выступать далеко не со всеми глаголами, а с теми, которые означают изменение состояния ('садиться', 'вешать', 'ломать' и т. п.); о связи предельных (терминативных) глаголов и результативного значения см. также [Петрухина 2000: 55—56].

Формальные средства выражения результатива, а также омонимические и синонимические отношения, в которые вступают показатели этой глагольной формы, уже детально исследованы в указанной коллективной монографии под редакцией В. П. Недялкова (с формальной точки зрения см. также публикацию [Недялков 1981]), многие ниже приводимые примеры взяты из этого сборника. Впрочем, систематически (по возможным формальным типам соотношения) синонимия в указанной монографии не разбирается. Исчисление такого пространства возможностей представляет интерес также для изучения синонимии перфектов и простых прошедших (которые, как увидим ниже, нередко сохраняют формальные особенности и лексическое распределение, характерные еще для своей результативной стадии).

2.2.1. Семантические типы соотношения альтернативных результативных конструкций

Для результатива характерна прежде всего не синонимия («несколько показателей — одно значение»), а другая сторона «асимметричного дуализма» языкового знака — полисемия показателя («один показатель — несколько значений»; разумеется, такое соотношение можно трактовать и как омонимию). Типологически очень распространён так называемый «совмещённый результатив» — случаи, когда результативное значение не является у соответствующего показателя единственным, а совмещается с другими, чаще всего с залоговым значением пассива. Именно такой тип представлен, например, у русского пассива со связкой прошедшего времени:

Магазин был открыт в восемь часов

имеющего и «статальную» (результативную: 'В восемь часов магазин находился в открытом состоянии'), и «акциональную»¹⁴ (нарративную) интерпретацию ('В восемь часов магазин открылся') [Маслов 1983: 49], [Tommola 2000: 463]¹⁵.

Однако отмечается и такое явление, как наличие нескольких способов выражения результатива в одном и том же языке: «В конкретных языках может быть более одного способа обозначения результатива в зависимости от: а) диатезного типа; б) значения результативного показателя; в) конкретного глагола. Чаще всего, однако, результативы, видимо, имеют один основной способ обозначения» [Недялков, Яхонтов 1983: 15]. Речь здесь идёт либо о квазисинонимичых формах (случай «б»), либо о дополнительно распределённых (случай «в»), либо же о различиях в кодировании актантов («а»).

Наиболее частотный и хорошо известный тип такого распределения связан прежде всего с чрезвычайно ярко проявляющимися семантико-синтаксическими свойствами данного грамматического значения. Подобно тому как в языках мира различным образом кодируются такие базовые семантические роли, как агенс (А) и пациенс (Р) переходного глагола и единственный актант непереходного глагола (S) (соответственно, одинаковое кодирование А и S означает «аккузативную» стратегию, Р и S — «эргативную», А, Р и S — «нейтральную», а раздельное кодирование всех трёх ролей — «контрастивную», или «трёхчастную») [Comrie 1981; Кибрик 1992, Тестелец

¹⁴ В работах Маслова (а также ряда других обсуждаемых и цитируемых
лингвистов) термин «акциональный/акциональность» традиционно
употребляется не в качестве синонима семантического класса предикатов или
совершаемости (Aktionsart), как это принято в нашей работе, а в значении
«указывающий на действие», в противовес «перфекту состояния» [Маслов
1984/2004: 33—34]; о неоднозначности этого термина в русскоязычной
аспектологии см. также [Петрухина 2000: 7].

¹⁵ Ср. также пример на аналогичную неоднозначность из английского,
приводимый уже Есперсеном [Jespersen 1924: 274]: When I came at five, the door
was shut, but I don't know when it was shut 'Когда я пришёл в пять часов, дверь
была закрыта, но я не знаю, когда она была закрыта'.

2001: 699, Кибрик 2003: 126—132] — так же и результатив выделяет особые «диатезные типы», из которых некоторые (или все) противопоставляются и формально [Недялков, Яхонтов 1983: 8—9]:

самый частотный в языках мира «объектный» тип (при котором субъект состояния равен «объекту»/пациенсу предшествующего действия, выраженного переходным глаголом: 'дверь открыта' < 'я открыл дверь');

«субъектный» тип (при котором субъект состояния равен актанту предшествующего действия, выраженного непереходным глаголом: 'глаза воспалены' < 'глаза воспалились');

самый редкий из этих трёх «посессивный» тип (при котором субъект состояния равен «субъекту»/агенсу предшествующего действия, выраженного переходным глаголом: 'я держу шляпу' < 'я взял шляпу'). Термин кажется нам не совсем удачным, потому что, во-первых, с семантической точки зрения этот тип далеко не всегда выражает принадлежность, что отмечают и сами авторы («объект действия чаще всего обозначает часть субъекта, нечто принадлежащее или нечто находящееся с ним в непосредственном контакте»; [там же: 10]), а, во-вторых, с формальной стороны далеко не всегда кодируется (грамматикализировавшимися) конструкциями с посессивной семантикой. Так, приводимый Недялковым и Яхонтовым пример посессивного результатива из русских говоров: Он надевши шапку — вообще говоря, не является «посессивным» ни с семантической, ни с формальной точки зрения. Точнее можно назвать такой тип конструкций «субъектно-переходным»; он «играет особую роль в эволюции результатива к перфекту» [там же: 17], по мере того как уменьшается роль объекта, находящегося в результирующем состоянии, и увеличивается роль субъекта. Для него (по крайней мере, на начальном этапе грамматической эволюции) характерна сочетаемость с особыми лексическими классами глаголов, соответствующими ситуации, так или иначе затрагивающей агенс (взять, надеть, сломать [ногу], съесть, узнать, вытерпеть [муки], сыграть [свадьбу]) [там же: 17—18].

Соответственно, все стратегии, кроме нейтральной, образуют систему с несколькими дополнительно распределёнными формами результатива. Наиболее распространён эргативный тип (когда субъектный и объектный результативы совмещены в «двудиатезном» показателе); это, впрочем, не имеет самостоятельного типологического значения, ибо тесно связано с семантикой

результатива — действительно, в нормальном случае носителем состояния, наступившего вследствие некоторого действия, является именно объект и единственный актант непереходного глагола; изменения состояния субъекта, если и есть, носят второстепенный характер [Comrie 1981, 112—114]. Эргативный тип представлен, например, в немецком, армянском, норвежском, грузинском [там же: 10—11], а номинативный — в японском [там же: 16]. Подробнее см. ниже, раздел 2.2.3.2.

Собственно семантическое (не диатезное) противопоставление можно усмотреть только в следующем случае. В указанной монографии выделяется также близкая результативу форма — статив, «обозначающий состояние предмета» [Недялков, Яхонтов 1983: 7], не обязательно наступившее вследствие какого-нибудь предшествующего действия (например, висеть в предложении На ветках висят яблоки является стативом, а пассив, передающий в русском языке результативное значение, в данном контексте, естественно, невозможен: *На ветках повешены яблоки). Статив является слабо, по сравнению с результативом, грамматикализованной формой (в языках мира широко представлены лексические стативы, не являющиеся словоизменительными формами; ср. висеть в вышеприведённом примере). С другой стороны, статив может представлять собой следствие деграмматикализации результатива: «Формы, имевшие некогда значение результатива, могут утрачивать значение отсылки к предыдущему действию и превращаться в стативы. Не исключено, что так обстояло дело с грузинскими стативами... которые являются более древними по сравнению с результативами... хотя также восходят к причастиям» [Недялков, Яхонтов 1983: 20]. Отметим, что синонимия «чистых» грамматикализованных стативов (не являющихся ни результативами, ни лексическими образованиями) в рассмотренном нами материале не встретилась.

Сосуществование статива и результатива в одной системе можно рассматривать как грамматическую квазисинонимию (состояние вследствие некоторого действия считается базовым значением, а состояние вообще — производным); «различие между результативами и стативами нередко трудноуловимо, и поэтому обе группы дериватов целесообразно рассматривать вместе» [Недялков 1981: 161]; такое соотношение характерно, например, для грузинского [Мачавариани 1983: 133] или узбекского языков [Насилов 1983:

118—120]. Так, в узбекском языке «значения обеих форм не противоречат друг другу, и поэтому формы допускают взаимозамену в определённых контекстах» (результатив здесь выражается перфектом пассива)» [там же]:

Девор-да милтик; ос-икдик стена-ДАТ ружьё вешать-СТАТ Девор-га милтик; ос-ил-ган стена-ДАТ ружьё вешать-ПАСС-ПЕРФ 'На стене висит/повешено ружьё'

Случаи, когда различные формы результатива (с тем же диатезным типом и значением) образуются от различных (хотя бы и пересекающихся) множеств глаголов, многообразны; они рассматриваются ниже, в составе формальной классификации синонимичных пар.

2.2.2. Лексические источники результатива и их синонимия

К наиболее известным лексическим источникам результатива относятся сочетания глаголов состояния с деепричастиями, причастиями и отглагольными именами, т. е. конструкции типа 'сев пребывает', 'севшим/закрытым является/имеет', 'сидение/закрывание имеет' [Недялков 1981: 164], [Bybee et al 1994: 53]. «Известные нам лексические источики результативов, как правило, связаны со значением состояния. В трёх языках — датском, куй и тукано — результативная конструкция образуется при помощи спрягаемой формы глагола „быть" плюс причастная форма главного глагола... В обыкновенном случае результативное значение появляется при сочетании статального вспомогательного глагола — который несёт значение текущего состояния — и причастия прошедшего времени и/или страдательного залога, которое означает динамическую ситуацию, произошедшую в прошедшем и затрагивающую объект переходного глагола или субъект непереходного» [ibid.: 67—68].

Наличие нескольких конкурирующих единиц — лексем и/или грамматических показателей — свойственно уже для лексических источников результатива. В частности, это относится к источникам диатезного типа результатива, который мы выше назвали «субъектно-переходным»; он имеет

особое значение для диахронического развития данной формы. Речь идёт о глаголах обладания и посессивных конструкциях.

Как давно известно (подробнее см. специально посвященную грамматикализации посессивности работу [Heine 1997]), в языках мира представлен выбор между активной конструкцией вида лат. habeo domum 'имею дом' и дативной/локативной вида domus mihi est букв, 'мне есть дом', рус. у меня есть дом; русский, арабский, древнегрузинский, монгольский относятся ко второму типу [Бенвенист 1960: 211], большинство западноевропейских — к первому. Всего типологии известно восемь посессивных «схем» [Heine 1997: 47]: кроме активной, дативной и локативной здесь выделяются комитативная ("X находится с Y-м"), генитивная ("Существует X Y-a") и некоторые другие. Известно также, что некоторые языки, такие, как польский, немецкий [Вайсе 2004: 108—114] или французский, колеблются между этими типами (фр.у'ш ипе maison / cette maison est a moi; впрочем, данные конструкции во французском, в отличие от латыни, нельзя признать вполне синонимичными [Бенвенист 1960: 212]); для посессивных конструкций крайне характерно «внутриязыковое варьирование» ([Heine 1997: 104—117]). Переходная конструкция — а вместе с ней и особенный «переходный» глагол 'иметь' — представляет собой ареальную черту «европейского языкового союза» [Konig, Haspelmath 1998, 1999]; локативная конструкция — «евразийская» черта [Вайсе 2004]. В древних индоевропейских языках, как обычно считается (см. подробнее [Heine 1997]) долгое время преобладала дативно-локативная конструкция, а глагол 'иметь' развился значительно позднее. Результатив также может образовываться (в тех же языках) при помощи активной стратегии, как в германских языках, или дативной/локативной стратегии, как, например, в древнеперсидском ([Бенвенист 1952: 193—194], [Эдельман 2002: 115 и след.]; здесь «пассивный перфект», как показывает Бенвенист, отличен от собственно страдательного залога), армянском (там же: [197—199]) или в современных русских говорах ([Трубинский 1983]: конструкции У сына женёносъ, У него ушодчи).

Соответственно, в языках, где мы имеем колебание между обеими формами, представлены и альтернативные формы результатива (поздняя латынь, см. ниже, раздел 2.2.3.2). В иберо-романских языках, где латинский глагол habere 'иметь' вытеснен в прямом значении глаголом tenere 'держать',

немедленно же появляется и конкуренция синонимичных результативов (а затем и перфектов) с синонимичными вспомогательными глаголами tener/ter и haber/haver (см. там же).

Особый интерес представляет конструкция с результативной семантикой, еще не воплощающая собственно глагольной категории результатива, а передающая посессивное значение; она представляет собой в некотором роде «промежуточное звено» между лексической стадией (предшествующей грамматикализации) и стадией, на которой уже можно говорить собственно о глагольных категориях. В рамках концепции «наслаивания» (layering), предложенной Хоппером, в книге [Heine 1997: 130— 131] анализируется синонимия показателей «результативного посессива» или «инхоативного посессива» в языке эве (Нигерия, группа ква семьи нигер-конго). В этом языке (Б. Хайне использует описание [Ameka 1991]) имеются три серии близких результативных конструкций.

В первой серии конструкций (в которых, судя по переводам, акцент делается на статальном результате) посессор вводится при помощи сочетания предлога дф 'в, к' и послелога si букв, 'рука', а в качестве вспомогательного

глагола используется один из глаголов bo 'изобиловать', sogbo 'быть многочисленным' или suso 'оставаться' (ср. рус. у него в руках):

nuc|uc|u bo дф yiyi si rjuto

еда изобиловать к паук рука много

'У паука было много еды'

lori- wo sogbo дф ё- si

грузовикМН быть.многочисленным к его рука

'У него есть грузовики (несколько грузовиков)'

В первом примере еще можно предположить, что глагол сохраняет своё лексическое значение, но в любом случае оно продублировано словом 'много'; во втором случае значение 'быть многочисленным' уже стёрто, судя по переводу (several lorries). Таким образом, перед нами синонимичные конструкции.

Вторая серия поссесивно-результативных конструкций в эве носит инхоативный оттенок и означает, что 'посессор вступил во владение чем.-л.'. Послелог остаётся прежним, а в позиции вспомогательных глаголов выступают уже динамические глаголы с|р 'достигнуть', su 'схватить' и ка 'коснуться' (ср.

рус. прибрать к рукам, наложить руку на что-л., фр. toucher le salaire 'получить зарплату', букв, 'коснуться' и под.):

agble-a su kofi si

ферма-ОПР схватить Кофи рука

'Эта ферма теперь принадлежит Кофи'

mozoga kple nuc|uga ka wo si

деньги.на.поездку и деньги.на.еду коснуться их рука

'У них теперь есть деньги на поездку и еду'
ga 4p ama si

деньги достигнуть Ама рука

'Ама получила деньги (и они есть у неё)'

Третья серия результативных конструкций означает временное владение. В этом случае фиксирован уже глагол, а переменным оказывается приименной показатель (предлог). В указанной позиции выступают показатели gbo 'рядом,

у', дй 'вне', dzi 'на' (ср. рус. за мной сто рублей долгу, англ. / have money on me 'Я должен денег'); их дистрибуция уже не свободна, а зависит от «контекстных ограничений»:

ga le gu nye

деньги есть .у вне мой

'У меня есть (чужие, в долг взятые) деньги'

wo agbale le gbo nye

твой книга есть.у рядом мой 'У меня твоя книга'

Аналогичная картина представлена и в ряде других языков Западной Африки, ср. приводимые Э. Бенвенистом (по данным А. Клингенхебена)

параллельные данным конструкциям примеры из не родственных эве языков ваи и канури [Бенвенист 1960: 211—212]. Синхронная синонимия показателей результативных конструкций с посессивной семантикой представлена в разговорных регистрах английского, где конструкции have, have got и got выступают как синонимы с некоторыми разграничениями, связанными с природой обладаемого объекта и характером владения. Так, в самых разных разговорных подсистемах, где одинаково активны несколько таких показателей, have всегда предпочитается с абстрактными объектами и в значении постоянного владения (ср. [Tagliamonte 2003], где этот феномен изучается с точки зрения «вариационистского» подхода, но учитывается также и «принцип наслаивания» в грамматикализации).

2.2.3. Формальные типы соотношения результативен

Собственно результатив, то есть грамматическая форма со значением состояния, наступившего вследствие предшествующего действия, представляет собой уже дальнейший шаг по сравнению с «результативным посессивом». Синонимия показателей результатива, представленная в языках мира, может быть разделена на следующие два типа:

соотношение синонимичных форм, связанных этимологически, одна из которых морфологически «проще» другой (в частности, одна может быть синтетической, вторая — аналитической). Таким образом, они представляют собой разные этапы одного и того же пути грамматикализации. Это синхронное «наслаивание» в узком смысле ([Hopper, Traugott 1993: 125] — «полная» и «редуцированная» формы; см. также Главу первую, 1.4.1). Особенно характерен такой феномен для языков, где нефинитные причастия употребляются в независимых предложениях в предикативной функции, причём они могут факультативно принимать глагол-связку и/или личные окончания. Указанный тип языков детально разобран в исследовании [Калинина 2001]; здесь же показано, что он отсутствует в европейском ареале (где разграничение между финитными и нефинитными формами глагола носит строгий характер). Данное соотношение представлено, в частности, в чукотском, эскимосском, литовском и хинди.

соотношение нескольких «эквиполентных» (в структуралистском понимании) или «равномаркированных» форм, образованных при помощи синонимичных морфологических показателей одного типа. Такое соотношение характерно для показателей, принадлежащих альтернативным путям грамматикализации (причём практически синхронным). Данный тип распадается на два подтипа:

речь идёт о нескольких «молодых» аналитических («несвязанных») формах результатива, где непосредственно видна конкуренция вспомогательных глаголов (синонимичных ещё до стадии их грамматикализации). Такая ситуация была представлена в языках Европы, прежде всего романских и германских, на раннем этапе их эволюции, и регенерируется на этапе современном; речь идёт о нескольких диахронически более старых сравнительно с предыдущим типом формах, где показатель результатива представляет собой уже суффикс синтетической словоформы. Такая ситуация представлена в близкородственных монгольском и бурятском языках; в обоих случаях речь идёт об отглагольных прилагательных, которые могут употребляться и предикативно (т. е. опять же актуальна проблематика предикативного использования форм, немаркированных по финитности — монгольские языки также относятся к выделенному Е. Ю. Калининой типу).

2.2.3.1. Морфологически «простой» vs. морфологически «сложный» результатив

Как уже говорилось, прежде всего подобное соотношение засвидетельствовано в языках, допускающих предикативное употребление причастий и деепричастий, а также их вторичное оформление показателями лица и числа.

В чаплинском диалекте эскимосского языка [Бахтин 1983: 96-97] имеются два квазисинонимичных показателя объектного результатива — т. н. первичный и вторичный результативы. Первый образуется по схеме «основа с показателем результатива + показатель лица» (ага-гца-ца 'повешен

я'), второй имеет также перед показателем лица показатель спряжения или времени {ага-гна-ку-на 'повешен я'). Таким образом, первая из этих форм не

маркирована по времени и наклонению; «фактически в тексте» она «имеет значение настоящего времени» [там же: 96].

Эти формы не идентичны по распределению: первичный результатив может иметь как атрибутивную, так и предикативную функцию, в то время как вторичный употребляется в предикативной функции и только в ней. Кроме того, имеются лексические ограничения: «образование вторичных результативов возможно не от всех тех основ, от которых возможно образование первичных результативов, чем и обусловлен выбор терминов для их обозначения» [там же: 97].

Тот и другой результативы представлены в совершенно сходных контекстах со значением настоящего времени:

Ухкыт авыхту-гна-т, кайуцласик ага-гна-ц, цайусит нусу-гца-т ынкам щаны-гца-т, хлеба ли-на-ц, санафсими тагинитастык?

'Мясо нарезано, чайник поставлен, чашки вынуты и вымыты, хлеб положен, что же вы не идёте?'

Сацкун шамана атыхкумака, атыхкумаца, ынкам хуа аты-гца-ку-ц

'Вещи всё выносил я, выносил я, и вот они вынесены' [там же: 97]

Примечательно, что информанты воспринимают эти формы как синонимичные, но различающиеся синтаксической функцией: «Информанты, естественно, затрудняются объяснить разницу между значением первичных и вторичных результативов, однако довольно регулярно переводят их на русский язык разными способами, а именно кума-гна-ц 'включен', кума-гна-ку-ц

'находится во включенном состоянии'; кыт-на-ц 'спущен на воду', кыт-на-ку-ц 'находится в спущенном состоянии'. Различие в переводе объясняется, скорее всего, тем, что информанты стремятся дать для вторичного результатива именно глагольный перевод, а для первичного считают возможным ограничиться причастием» [там же: 97-98].

Вместе с тем эскимосскому «вторичному» результативу свойственно, по-видимому, усиление акциональной составляющей, сближающее его с перфектом; он, в отличие от первичного, не сочетается с наречием хуавымун кынлаца 'до сих пор' [там же: 98], что является характерной типологической чертой именно перфекта; тем не менее, ввиду того, что он характеризует именно состояние объекта, его нельзя признать перфектом. С другой стороны, семантика сохранения состояния, как можно судить по другому месту той же работы [Бахтин 1983: 101], всё-таки присуща этой форме, хотя и не может быть выражена поверхностно. Здесь говорится, что формы отпричастных глаголов с суффиксом -гу- «имеют, скорее, значение перфекта пассива» вида 'Моя рука [только что] перевязана', в то время как вторичный результатив переведён как 'Моя рука [до сих пор] перевязана'.

Кроме того, в эскимосском существует и третий результатив — аналитическая форма, «сочетание глагола в форме зависимого действия («деепричастие») с глаголом айукуц 'он есть'» [там же: 101]. Такая форма синонимична первичному результативу. В работе Бахтина приводятся следующие примеры:

Ныгахтагыт сап-на-т

сети прикрывать-1РЕЗ-ЗМН

Ныгахтагыт сап-лутын айущ?-т

сети прикрывать-ДЕЕПР быть-ЗМН

'Сети прикрыты'

Литовский язык также имеет «длинную» и «короткую» формы результатива (совмещённую с пассивом) — в настоящем времени связка, то есть форма глагола 'быть' факультативна [Генюшене, Недялков 1983: 160]:

Durys užrakintos

Durys yra užrakintos

'Дверь [есть] заперта' ('двери заперты', pluralia tantum)

100

Названные языки относятся к типу, для которого характерны следующие два коррелирующих синтаксических параметра¹⁶: предикативное употребление (дее)причастий (эскимосский — [Калинина 2001: 71—72], литовский — [там же: 50—51]) и выражение предикативных категорий при именном сказуемом без помощи особенной связки (эскимосский — [там же: 105], литовский — [там же: 99]). Оказывается, что нефинитные сказуемые в таких языках, употребляясь в предикативной функции, допускают выражение видо-временных категорий при глаголе [там же: 62—76, 89—90], в обсуждаемых случаях такое выражение оказывается факультативным. Это, по-видимому, связано с отмеченной в указанной работе Калининой [с. 148—154] нечёткой оформленностью деиктического (а не относительного) времени в данном типе языков — точка отсчёта, совпадающая с настоящим моментом, не (обязательно) маркируется, а выводится из контекста, в то время как формы относительного времени (ср. лит. buvo uzrakintos 'была заперта') имеет тенденцию к выраженности.

В чукотском языке [Недялков, Инэнликей, Рахтилин 1983: 104] также имеются синонимичные («равнозначные») «цельнооформленный» и аналитический результативы. Последний образуется при помощи наречия на -ты и формы глагола ва-/тва- 'быть, находиться':

Ыщин цырап-эты ны-тва-цэн 'Так на коленях стояла она'

¹⁶ «Универсалия 1» по [Калинина 2001: 112]: «Если в языке финитное и нефинитное (атрибутивное и/или актантное) употребления для некоторой формы являются в равной степени маркированными, то в этом языке предикативное употребление для имён (существительных и прилагательных) также является немаркированным»; см. также особую работу о типологии наличия/отсутствия связки в именном предложении [Калинина 2004]. Данный тип языков отмечался и ранее: «в удмуртском и бурятском... нефинитная форма, означающая прошедшее время или пассив, используется с личными и числовыми окончаниями как показатель прошедшего времени и/или результатива» [Bybee et al. 1994: 56].

101

в то время как в обычном цельнооформленном результативе глагол 'быть' инкорпорирован и выступает уже фактически как глагольный суффикс. Данный случай, как можно видеть, не относится к проблематике предикативного употребления нефинитных форм, а отражает разные стадии инкорпорации.

Ниже будет разобран особый случай, возникновение которого, по-видимому, связано с влиянием других форм системы. Две синонимичные формы результатива, образованные при помощи «простого» и «сложного» перфективного причастия, имеются также в литературном хинди [Липеровский 1976]. Первая представляет собой сочетание перфективного причастия со вспомогательным глаголом hona 'быть' в форме презенса (результатив в настоящем) либо имперфекта (результатив в прошедшем); вторая же дополнительно осложнена перфективным причастием от самого глагола hona; таким образом, по структуре эта последняя вполне аналогична сверхсложной форме европейских языков (см. подробнее в главе Третьей, раздел 3.3), однако лишена той семантики, которую имеют соответствующие западноевропейские (близость к показателю плюсквамперфекта или «неактуального прошедшего») или балканские, тюркские и иранские формы (сочетание прошедшего времени с эвиденциальностью). Данные формы полностью синонимичны и употребляются одними и теми же авторами в одинаковых контекстах:

Dukhmocan plrhe par baithe the. Un kl nigahe taklT kl taraf thi.….

'Дукхмочан сидел на табурете. Его взор был устремлён на веретено...'

Baramde ke nice muhalle ka caukidar baitha hua tha - kala kutta.

'Внизу веранды сидел страж квартала — чёрный пёс'

Создание второй формы (со «сложным» причастием), по-видимому, связано с тенденцией избежать омонимии результатива и перфекта: «первая форма омонимична перфекту; тем не менее при любой форме результатив ясно отличается от перфекта интранзитивностью конструкции... [Недялков, Яхонтов 1983:15]

Lifafe par us ka nam aur hostal ka pata likha [hua] hai 'На конверте написаны её имя и адрес общежития'

102

В объектном результативе, действительно, пациенс выступает в прямом падеже, а причастие согласуется с именем объекта [Липеровский 1976: 107], чего нет в перфекте, где субъектная и объектная конструкция унифицированы (об этой типологической особенности грамматикализации перфекта см. также ниже, раздел 2.3.4).

Однако в контекстах с непереходным глаголом омонимия перфект/результатив может быть снята только при помощи формы со сложным причастием. В. П. Липеровский приводит пример из сочинения индийского филолога Рамчандры Вармы, где указывается, что сложное перфективное причастие не может употребляться в контекстах, когда результат некоторого действия не имеет места в плане повествования, так, в примере

ma! ne vah gupha bhl dekhl jaha Rana Pratap Sih chipe hue the

'Я увидел также пещеру, где скрывался Рана Пратап Синх'

(речь идёт о состоянии, отсутствовавшем в момент речи; рассказчик

отправился к пещере много лет спустя после смерти Р. П. С.)

следовало бы употребить форму простого причастия, которая получит перфектную (а не результативную) интерпретацию: chipe the: «благодаря осложнению причастия вторым компонентом исключается возможность понимания соответствующей части предложения, а именно сказуемого... в значении перфекта или плюсквамперфекта» [там же: 105]. Липеровский увязывает данный процесс с грамматикализацией перфекта и отделением его от результатива: «По мере того как сочетание простое причастие + hona (=hal/tha) утрачивает эту [результативную] функцию, т. е. приобретает черты перфекта/плюсквамперфекта действия, язык, для того чтобы восполнить образующийся семантический «пробел», начинает ощущать необходимость в использовании сочетания «сложное причастие + hona (=hal/tha)» [там же: 106].

Таким образом, перед нами случай образования синонимичной глагольной формы под влиянием «системной лакуны», движущей силой соответствующего процесса стало «разрешение задачи» — "problem solving" [Dahl 2004: 125]. Возможно ли так же анализировать развитие формально

103

аналогичных сложному результативу хинди сверхсложных форм в европейских и иранских языках, мы рассмотрим в Главе третьей.

2.2.3.2. Равномаркированныс результативы: вспомогательные глаголы

А. Разграничение между диатезными типами

Равномаркированные, или эквиполентные, результативы используются для разграничения диатезных типов — причём в языках, где данное разграничение имеет различный характер: «эргативный» (языки Европы) и «номинативный» (японский язык).

Для истории целого ряда романских и германских языков Европы актуальна синонимия результативных конструкций, связанная с разграничением субъектно-переходного («посессивного») типа, с одной стороны, и одинаково кодируемых субъектного и объектного типов, с другой стороны. Она непосредственно диахронически продолжается на этапе превращения этих результативных конструкций в перфект (а отчасти затрагивает даже и еще более поздний период — утраты перфектной специфики и образования простого прошедшего); соотношения параллельных форм на данном этапе обсуждаются в следующем разделе (посвященном перфекту).

Уже в позднем латинском (народной латыни), древневерхненемецком и древнеисландском языках имеет место подобная синонимия результативных конструкций. Если «бытийный» и «посессивный» результативы оказываются, как правило, дополнительно распределены (или близки к такому распределению), то последний представлен рядом синонимичных конструкций, включающим глаголы 'иметь' и 'держать' (в латинском), 'иметь' и 'обладать' (в древневерхненемецком), 'доставать', 'получать', 'владеть' (в древнеисландском); об этом подробнее см. в следующем разделе. «В народной латыни рядом с аналитическим пассивным перфектом появляется аналитический активный с глаголами «иметь», «держать», а затем (у интранзитивов) отчасти и с глаголом «быть».... Посессивный тип оказался ведущим в семантической эволюции перфекта:

104

лат. просторечн.

Navem paratam habeo (или teneo)

'Имею (или держу) корабль приготовленным наготове',

др.-в.-нем.

Wir habêm (или eigum) managiu guot gisaztin

'Мы имеем много добра положенного (накопленного)' (=мы накопили

много добра)» [Маслов 1983: 48]

Заметим, что в корпусе латинских памятников удивительным образом находится пример посессивного результатива, лексически точно соответствующий древневерхненемецкому примеру у Маслова. Тот и другой ярко подчеркивают сохранение лексического значения у глагола 'иметь':

Multa bona bene parta habemus (Plautus, Trin. 347)

'У нас есть много как следует накопленного добра' [Squartini, Bertinetto

2000: 404]

Несмотря на использование в данном случае Ю. С. Масловым понятия «перфект», речь идёт о «статальном перфекте» в его терминологии, а именно результативе. Результативный тип данной конструкции доказывается, в частности, её соотношением с акциональными классами глаголов, в частности, предельных, или терминативов, то есть подразумевающих естественный предел действия (об этом классе глаголов см. [Петрухина 2000: 24]): «Первоначально были возможны только образования от предельных транзитивов» [Маслов 1983: 48], «Подавляющее большинство этих примеров связано с предельными глаголами» [Squartini, Bertinetto 2000: 405]. В работе [Abraham 1992] специально подчёркивается особая роль аспектуального класса глагола (Aktionsart) в образовании раннегерманских аналитических конструкций; диагностическим признаком ранней стадии грамматикализации является, по Абрахаму, именно взаимодействие аспектуального класса вспомогательного глагола с соответствующим параметром полнозначного. В [Carey 1994: 116] отмечено, что ограничение на аспектуальный класс глаголов имело место и в древнеанглийском: действительно, типичные глаголы состояния вроде witan

105

знать встречаются в конструкции со вспомогательным иметь только начиная со среднеанглийского периода, когда указанная форма начала проявлять и иные признаки перфектной (а не просто результативной) семантики.

Относительно происхождения романских аналитических результативных конструкций нет единой точки зрения (некоторые ссылки на дискуссию вокруг этой проблематики см. [Squartini, Bertinetto 2000: 404]). На становление этой конструкции повлияли другие аналитические формы, существовавшие уже в классической латыни. В случае «посессивного» типа речь идёт об аналитической результативной конструкции, образуемой от глаголов с семантикой знания и понимания: cognitum habeo 'я знаю', букв, 'познанным имею'; в этой конструкции, между прочим, также наблюдалась синонимия, связанная с альтернативным выражением посессивности: помимо compertum habeo 'я уверен' букв, 'уверенно-известным имею' существовала и конструкция mihi compertum est 'мне уверенно-известно есть' [ibid.: 405]. В случае «бытийного» типа результатива влияние оказывал хорошо известный латинский Perfectum Passivi, который представляет собой именно сочетание прошедшего времени со связкою 'быть'; здесь особо важно то, что данная форма имела значение не только собственно пассива от переходных глаголов (occisus est 'он убит/он был убит'), но и перфективного прошедшего времени от т. н. отложительных и полуотложительных глаголов (profectus sum 'Я ушёл', букв, 'ушедший есмь'). В [Tuttle 1986] показано, что в ранней народной латыни вспомогательное habere употреблялось со всеми переходными и некоторыми переходными глаголами, а также большинством рефлексисов, в то время как вспомогательное esse использовалось формами-наследницами латинских отложительных и полуотложительных глаголов (семантически — декаузативы, безличные пассивы и т. п.).

Подобное распределение «бытийной» и «посессивной» конструкций, кодирующих разные диатезные типы, характерно не только для раннесредневековых, но и для современных результативных конструкций в европейских языках. Ср. чрезвычайно показательный английский материал, приводимый в [Miller J. 2004: 239]: оказывается, судя по его примерам (интерпретация наша), что посессивный тип используется с переходными глаголами:

106

You have access to a vein gained and cardiac analysis done 'Вы получили доступ к вене и сделали анализы сердца',

а «экзистенциально-представляющая конструкция» с результативным причастием, вводящая ситуацию как новую», — выступает с непереходными и пассивными конструкциями:

there's something fallen down the sink

'Что-то упало в раковину'

there's one person injured in the explosion

'В результате взрыва пострадал один человек' [ibid.]

Распределение вспомогательных глаголов 'иметь' и 'быть' по типу переходности наиболее ярко проявляется уже на этапе превращения этих конструкций в перфект. Диахроническая судьба такого распределения будет рассмотрена в следующем разделе.

Формы глагола-связки 'быть/находиться' (iru и аги) различают диатезные типы результативов в современном японском, где используется, в отличие от только что разобранных европейских примеров, номинативная стратегия: объектный результатив противопоставлен субъектному и субъектно-переходному [Холодович 1979: 142—155, Недялков, Яхонтов 1983: 16]:

kake-te aru

вешать-ДЕЕПР 1ВСПОМ 'висеть (быть повешенным)'

suwat-te iru

садиться-ДЕЕПР2ВСПОМ

'сидеть'

ki-te iru

надевать-ДЕЕПР2ВСПОМ

'иметь на себе надетым'

107

Б. Синонимия в пределах посессивного типа

Что касается синонимии конкурирующих форм в пределах каждой из типичных для результатива конструкций, то среди раннесредневековых европейских языков она в наибольшей степени свойственна посессивной, будучи представлена в обеих — романской и германской — группах. В обоих случаях конструкция с глаголом 'иметь' {habere, haberi) представляет собой основной и немаркированный тип образования результатива, в то время как конструкции с маркированными синонимами ('держать' — tenere и 'обладать' — eigan) относительно редки: в латинских памятниках они «засвидетельствованы спорадически» [Pinkster 1987: 214, Squartini, Bertinetto 2000: 406]. Синонимия указанного типа устойчиво просуществовала, по-видимому, достаточно долго, после чего, практически синхронно моменту вступления данных форм в стадию перехода из результатива в перфект (о причине такого явления речь пойдёт ниже, в разделах 2.3.3—2.3.4), уступила место либо, чаще, унификации, либо (в испанском языке) дифференциации конструкций. В германских языках конструкция с eigan совершенно вытеснена конструкцией с haben; при этом они, по крайней мере в ряде диалектов, прошли этап дополнительного распределения (так, по данным франкского диалекта — баварских и алеманских текстов — вспомогательный глагол haben употреблялся в единственном числе, a eigun во множественном: [Бенвенист 1960: 223]). Среди романских языков маркированная конструкция (а именно, с глаголами, восходящими к tenere) сохранилась только в иберийском ареале. В португальском языке перфект от глагола 'держать', вступив в конкуренцию с синонимичным перфектом от глагола 'иметь', вытеснил таковой. В испанском рассматриваемые две конструкции образовали оппозицию 'перфект vs. результатив', в которой, впрочем, результатив от 'держать' уже начинает приобретать перфектное значение; таким образом, синонимия восстанавливается [Squartini, Bertinetto 2000: 406—407]. Принципиально схожая ситуация имеется и в еврейско-испанском языке (ладино), а также (возможно, под общим ареальным греческим влиянием) и в соседнем с ним македонском языке, где появилось нетипичное для славянских глагольных систем сосуществование вспомогательных глаголов 'быть' и 'иметь' в перфекте.

108

Подробнее об истории конкурирующих глаголов в названных языках см. также в разделе, посвященном перфекту (2.3.3—5).

Синонимия посессивных по происхождению результативов регенерируется в тех же языках и на более новых стадиях грамматикализации. Так, она представлена в современном английском языке; они образованы при помощи старшей посессивной конструкции have и более новой have got:

I have the letter written

букв. 'Я имею письмо написанным'

I've got the letter written

букв, 'я получил письмо написанным'

В. Синонимия в пределах субъектно-объектного результатива

Синонимия в бытийном (субъектно-объектном) результативе характерна для раннего периода истории португальского языка (эпохи сущестовавания португальско-галисийского литературного языка, XIII в.). В это время конкурируют (и отчасти смешиваются) две парадигмы вспомогательного глагола, из которых одна восходит к латинскому esse 'быть', а другая — к грамматикализованному глаголу положения sedere 'сидеть', «который стал употребляться в расширительном смысле» [Вольф 1988: 56]. Эти формы сохранялись до XVI в. и ещё отмечаются тогдашними португальскими грамматистами [там же].

Для истории раннего периода германских языков характерна, кроме того, и синонимия пассивов, один из которых впоследствии специализируется как результатив. Её возможно также анализировать и как синонимию объектных результативов, которые оба приняли пассивное значение. Как отмечают Недялков и Яхонтов, «есть, по-видимому, основания полагать, что не только в соотношении «результатив:перфект», но и в соотношении «результатив: пассив» исторически исходным был, скорее всего, результатив... Этот ход развития естествен, поскольку значение результатива более конкретно (точнее, у пассива вообще нет значения в прямом смысле слова)» [1983: 33]. Пассив со вспомогательным sein сохраняет результативное значение и в современном

109

языке, а лексический источник вспомогательного werden — 'становиться' — засвидетельствован у результативов [Bybee et al. 1994: 67—68]. Результативное значение и прямо отмечено для формы-предка немецкого werden + причастие, которая из значения «вступление в какое-л. состояние» [Гухман 1964: 162] достаточно рано развивает значения, с одной стороны, пассива, а с другой стороны, будущего времени. В таком случае перед нами также синхронная (квази)синонимия в объектном типе результатива. «До IX в. в немецком языке существовали аналитические формы, состоявшие из причастия II, согласуемого с подлежащим, и служебных глаголов wesan (=sein) и werdan (=werden). Первая, более древняя, форма представляла собой результатив, совмещенный с пассивом, вторая — пассив. Между обеими формами выражения пассива не было существенных смысловых различий... После IX в. появляется тенденция к использованию клагола werdan для образования презенса и претерита пассива, а глагола wesan - для перфекта (соответственно плюсквамперфекта) пассива или презенса (соответственно претерита) результатива» [Недялков 1983: 196]. Подробно данный феномен разбирается в работе [Гухман 1964]; в древненемецкой письменности отмечается «отсутствие отработанной системы конструкций, передающих разные временные и видовые оттенки латинского страдательного залога» [с. 149], а формы с werdan и wesan свободно варьируются в пределах одной фразы. Аналогичное соотношение наблюдается между тремя (а не двумя) конкурирующими конструкциями — со вспомогательными wesan, Ъёоп и weordan — в древнеанглийском (там же: 149— 150, 183 и след.). Установление семантического разграничения между результативом и «акциональным» пассивом намечается, впрочем, уже в первых древненемецких и древнеанглийских памятниках, но вполне оформляется уже в более поздний период. Впрочем, Вернер Абрахам [Abraham 1992: 3—4] утверждает, что уже в древнейших германских памятниках имеются аспектуальные ограничения на употребление данных форм, а именно, пассив на werdan не встречается с непредельными («нетерминативными») глаголами.

В древних скандинавских языках (причём, по-видимому, в том числе и на этапе приобретения результативной конструкцией собственно перфектного значения) засвидетельствована интенсивная конкуренция нескольких перфектных конструкций, образующихся при помощи длинного ряда

грамматикализующихся глаголов. В древнеисландском, помимо vesa 'быть' [см. подробный анализ этой формы как результатива — «медиального (инактивного) сказуемого» — в Гухман 1964: 152—161] и hafa 'иметь', которые сохранились как показатели результатива и/или перфекта и в более поздний период, это geta 'доставать', vinna 'добывать', 'осуществлять',/а 'получать', eiga 'владеть', lata 'позволять', g0rva 'делать', гада 'предпринимать', например, с глаголом lata:

Ok hann пагбап let Hunding veginn [Стеблин-Каменский 1953: 231] 'И он убил сурового Хундинга'

Как видим, здесь (в отличие от романских языков и древневерхненемецкого) представлены не только посессивный и бытийный тип, но и глаголы с каузативным значением: 'делать', 'позволять', 'предпринимать'; этот третий тип, однако, не сохранился в современных скандинавских языках ни в результативном, ни тем более в перфектном значении.

В связи с этим М. И. Стеблин-Каменский делает замечание, которое верно не только по отношению к скандинавским языкам: «Употребление многих глаголов в той же грамматической функции свидетельствует о том, что сама грамматическая форма — т. е. перфект — ещё окончательно не выработалась» [там же]. Действительно, дальнейшая история скандинавского перфекта (в следующем разделе будет показано, что это свойственно и вообще семантически устойчивому перфекту, особенно в европейских языках) характеризуется процессом специализации вспомогательного глагола — в сторону унификации глагола 'быть' (см. ниже, 2.3.4). В современном исландском сложилась типологически несколько особая ситуация, о которой речь ниже, в разделе 2.3.5.

2.2.3.3. Синонимия суффиксов результатива

В халха-монгольском языке, согласно [Дугарова, Яхонтова 1983], субъектный результатив представлен несколькими синонимичными показателями, причем дистрибуция их не совпадает. Для шестидесяти непереходных глаголов на -р, имеющие соответствующие каузативы на -л,

111

прилагательные со значением субъектного результатива образуются при помощи суффикса -хай:

ялз-р-ах 'гнить' —ялх-л-ах 'гноить' —ялза-р-хай 'сгнивший'

Для примерно двадцати глаголов субъектный результатив образуется при помощи другого суффикса -нхай; некоторые из этих глаголов принадлежат к другому морфологическому классу, а именно «к глагольным основам, не кончающимся на -р, или к таким, в которых -р не чередуется с -л» [там же: 90]:

тур-ax 'худеть' —тура-нхай 'тощий'.

Но некоторые из этих глаголов принадлежат к тому же множеству лексем, от которых образуется субъективный результатив на -хай; результативы на -нхай и на -хай от этих глаголов «имеют то же значение»:

зад-р-ах 'развязываться' — зад-ра-нхай 'развязанный' — зада-р-хай 'развязанный'

Существует и третий показатель субъектного результатива — -мал; синхронно соответствующие формы часто рассматриваются как «отглагольные прилагательные»; они «как правило, употребляются атрибутивно, хотя могут быть и сказуемым» [Дугарова, Яхонтова 1983: 94]. Исторически они ближе к собственно глагольной парадигме: «считается, что первоначально это был суффикс прошедшего времени со значением результата действия» [там же: 94]. Данный показатель обслуживает и субъектный, и объектный результативы:

алт-дах 'золотить' — алтад-мал 'позолоченный'

хали-х 'выходить из берегов' —хали-мал 'вышедший из берегов'

Наконец, четвёртым способом передать результативность является причастие прошедшего времени -сан; со связкой оно служит для образования перфекта, а в адъективном употреблении означает состояние. И снова мы сталкиваемся с близкой дистрибуцией показателей: «Атрибутивное причастие

112

может употребляться в тех же контекстах, что и отглагольное прилагательное, ср.:

Буян нялх хурганы пунзэнд оронгуутаа дагтарш-сан хэвтрийг

ургэлжлуулэн ховхолж эхлэв

'Как только Буян вошёл в сарай новорождённых ягнят, [он] начал

сдирать затвердевшую подстилку'

Тэр, алчуураа хамраа тпаглаад дагтарш-мал хэвтрийг онгилж байснаа...

'Она, заткнув нос платком, срывала затвердевшую подстилку'» [там же]

Синонимия показателей результатива в близкородственном халха-монгольскому бурятском языке отмечена в [Bybee et al. 1994]; здесь эти формы находятся в отношении дополнительного распределения.

2.2.4. Выводы

Результатив — «молодая» (недавно грамматикализовавшаяся) форма, по самой сути своего значения тесно связанная с непосредственно наблюдаемыми характеристиками ситуации, а не теми или иными метафорическими расширениями и интерпретациями их. Этим объясняются характерные свойства результатива с точки зрения синхронной синонимии:

распределение нескольких синонимичных форм по диатезным типам, непосредственно отражающее свойства ещё синтаксиса, а не морфологии;

конкуренция синонимичных показателей, особенно в «посессивном» типе, непосредственно отражающая свойства ещё лексики, а не морфологии;

сохранение полной синонимии (с точностью до диатезного типа), отсутствие тонких различий прагматического или дискурсивного характера. Квазисинонимические отношения в тех случаях, когда встречаются, связаны с противопоставлением «статив/результатив» и с началом эволюции результатива в сторону перфекта или пассива.

Свойства синонимичных результативов имеют первостепенное значение для последующих этапов семантической эволюции — перфекта и простого прошедшего.

113

2.3. Несколько перфектов в одной системе

2.3.1. Полисемия перфекта. Вопрос о «синонимичности» перфекта и результатива.

Перфект — грамматическое значение, которому «повезло» в смысле типологического описания более других. Хорошо представленный в европейских языках (a Present Perfect в английском языке, — по крайней мере, в литературном британском его варианте¹⁷, — претендует на наибольшую близость к прототипическому набору свойств перфекта), он уже к началу 1980-х стал предметом значительной типологической литературы. Это первая граммема, для описания которой построена семантическая карта [Anderson L. 1982]. Вместе с тем далеко не все проблемы, связанные с данной категорией, всесторонне исследованы.

Для оценки соотношения перфекта с другими грамматическими показателями — ив частности, отношений синонимии и квазисинонимии, в которые он может вступать в глагольной системе — важно подробно остановиться на типологически устойчивом множестве его употреблений и на проблеме того, какое именно из них считать базовым.

Основным значением перфекта чаще всего считают трудноопределимую «продолжающуюся релевантность» («текущую релевантность») некоторой предыдущей ситуации в момент речи. Важнейшие работы, где используется это понятие: [McCawley 1971], [Comrie 1985: 52]: "the continuous present relevance of a past situation", [McCoard 1978: 64] (попытка исчисления составляющих

¹⁷ Согласно [Lindstedt 2000], в американском английском проявляется тенденция к вытеснению перфекта в некоторых прототипических контекстах простым прошедшим временем (Past Indefinite); аналогичные наблюдения сделаны Дж. Миллером относительно разговорных и нестандартных вариантов английского в Британии, особенно в Шотландии [Миллер 1998, Miller J. 2004]. В современном языке афроамериканцев это процесс в общем завершился; претерит на -ей употребляется во всех перфектных контекстах, развился новый, отвечающий всем диагностическим критериям перфект вида done + претерит (done ate 'съел'), а перфект с have утрачен [Terry 2001].

114

«текущей релевантности»; автор выделяет "current relevance theory" в качестве отдельного направления, хотя сам придерживается другой теории), [Anderson L. 1982: 230]: "current relevance of an anterior (earlier) event"; [Li, Thompson, Thompson 1982]: "currently relevant state", [Bybee, Dahl 1989:55], [Маслов 1990]: «действие, событие, состояние прошлого, чем-либо важное для настоящего», [Bybee et al. 1994: 61]: "a past action with current relevance". Нередко отмечалась субъективность и нефальсифицируемость этого понятия (ср. прежде всего работу [Klein 1992]; с этой точкой зрения солидаризируются такие крупные типологи, как П.-М. Бертинетто и М. Сквартини [Squartini, Bertinetto 2000: 414]; впрочем, они признают, что понятие «текущей релевантности» «полезно на уровне описания, несмотря на теоретические проблемы, которое оно ставит» [ibid.: 430]). В важной работе 2000 г. Э.Даль и Е. Хедин предлагают рассматривать понятие «текущей релевантности» прагматически. «Если применять понятие «текущей релевантности» [к английскому предложению А bank has been robbed 'Банк ограбили'], то это в первую очередь означает не то, что имеет место непосредственный результат события, а скорее, что событие имеет те или иные эхо-последствия (отзвуки, repercussions) для участников ситуации коммуникации» [Dahl, Hedin 2000: 391—392]; соответственно, говорящий не просто сообщает слушающему о том, что произошло то или иное событие или наступило то или иное состояние, а желает, чтобы тот «сделал из этого вывод о том, что [ограбление банка] представляет некоторое значение для него» [ibid.: 391]. Та же метафора использована независимо от Даля и Хедин В. А. Плунгяном: «таким образом, в целом перфект можно охарактеризовать как „ослабленный результатив", описывающий не конкретное, лексикографически детерминированное состояние, возникшее в результате завершения действия, а любой (пусть даже косвенный) результат ситуации, релевантный в последующий момент (обычно в момент речи) — так сказать, любое эхо ранее имевшей место ситуации, если это эхо ещё звучит в тот момент, когда говорящий описывает ситуацию» [2000: 299].

В частном случае, тем не менее, это «прагматическое последствие» может представать именно и только как непосредственный результат: перед нами в таком случае употребление перфекта («результативный перфект»), совпадающее с базовым употреблением результатива («статальный перфект» в понимании Ю. С. Маслова [1983: 44], [1990]). В [Comrie 1985: 56] такое

115

употребление усваивается перфекту как основное либо одно из основных («состояние в настоящем времени упоминается как результат некоторой ситуации в прошедшем»); в этой работе еще не проведена терминологическая граница между перфектом и результативом. Хорошо известно, что языки, где есть как перфект, так и результатив, в определённых контекстах допускают их взаимозаменяемость. «Нередки случаи, когда формально различающиеся результатив и пассив „конкурируют", т. е. допускают взаимозаменяемость в определённых контекстах при незначительном смысловом изменении. Особенно часто это бывает при наличии форм пассива в перфекте, поскольку перфект пассива обычно имплицирует презенс результатива» [Недялков, Яхонтов 1983: 31]); такое соотношение характерно, например, для немецкого, армянского или чукотского; ср. также выше пример английского перфекта пассива из работы Даля и Хедин. Встаёт, таким образом, вопрос о том, нельзя ли рассматривать перфект и результатив как «квазисинонимичные глагольные формы» в понимании нашей работы (как синонимичные нередко интерпретируются, например, результатив и перфект в корейском языке [Lee 2003]).

На наш взгляд, существуют весомые аргументы в поддержку точки зрения, согласно которой результативное значение не является для перфекта базовым, что это по природе своей именно «ослабленный результатив». Достаточно сильный семантический контраст между перфектом и результативом представлен в большом количестве языков мира, где тот и другой имеются ([Недялков, Яхонтов 1983: 26—30]). То, что результативное значение перфекта (в том случае, когда перфект происходит из результативной конструкции) диахронически старше, не означает, что оно непременно должно считаться прототипическим и базовым. «В той степени, в которой грамматикализация влечёт сдвиги в семантике большие, чем просто „семантическое выветривание", прототип грамматического показателя может меняться. Разумно считать, что английский вспомогательный глагол will ныне уже имеет иной прототип, нежели его источник, германское willan 'хотеть'» [Dahl 2000: 10].

Кроме того, есть сомнения и в том, следует ли вообще считать семантику результатива и семантику так называемых «результативных употреблений» перфекта вполне тождественной. Так, несочетаемость перфектов (в отличие от

116

результативов) в каком бы то ни было контексте с наречиями со значением 'всё ещё' свойственна практически всем системам, где имеется то и другое. Впервые это свойство продемонстрировано Недялковым и Яхонтовым [1983: 12]. Э. Даль [1985: 134] показывает это на примере шведского языка: так, предложения

Han ar bortrest

'Он ушёл' (результатив)

Han har rest bort 'Он ушёл' (перфект)

могут оба интерпретироваться как передающие ситуацию 'Он ушёл, и его сейчас здесь нет'. Тем не менее, только результатив допускает добавление наречия fortfaran.de 'всё ещё'; в случае с перфектом наречие неграмматично. Разница между перфектом (в данном употреблении) и результативом, согласно Далю, заключается в том, что «перфект фокусирует большее внимание на событии, а не на состоянии». Если перфект и передаёт «результат» некоторой ситуации, то это слово следует понимать в более широком смысле, чем конкретное изменение состояния, подразумеваемое результативом: «в широком смысле всё, что вызвано некоторым событием, можно назвать результатом этого события... например, если человек умер, то результат этого в узком смысле заключается в том, что он мёртв, но результат в широком смысле включает, например, то, что его родственники опечалены» [ibid.: 134—135]. В отличие от результатива, который передаёт одно и только одно состояние, чётко задаваемое лексическим значением глагола, перфект может передавать неопределённое непредсказуемое множество прагматических «эхо-последствий» (repercussions), зависящих, в частности, от конкретной коммуникативной ситуации [Dahl, Hedin 2000: 392]. Таким образом, Э. Даль полагает, что употребления перфекта, на первый взгляд совпадающие с результативом, не являются особым классом употреблений данной формы, а лишь внешним совпадением подразумеваемых ситуаций. Перфект передаёт прагматический «результат в широком смысле», последствия, результатив —

117

состояние, непосредственно наступающее вследствие события в прошлом. О различии «результата» и «последствий» с логико-философской точки зрения писал, например, Г. X. фон Вригг; аспектологический комментарий к этому разграничению см. в [Петрухина 2000: 56].

Из данного разграничения следуют также хорошо известные следствия относительно лексической сочетаемости названных показателей: действительно, результатив и перфект по-разному взаимодействуют с семантическим классом глагола (параметром акциональности), в частности, сочетаемость с непредельными глаголами обычно свойственна только второму, но не первому [Bybee et al. 1994: 68—69, Dahl, Hedin 2000, Lindstedt 2000: 368]. Таким образом, результатив и перфект — всё же не две синонимичные формы, а, в лучшем случае, формы с пересекающимся множеством употреблений.

Иногда перфект трактуется как граммема относительного времени (таксиса), выражающая предшествование по отношению к точке отсчёта, совпадающей с моментом речи. Английский перфект (Present Perfect) уже в классической работе [Reichenbach 1947: 297], посвященной, в частности, анализу таксиса, назван «преднастоящим» - Anterior Present; ср. также [Маслов 1983: 45]: «акциональный презентный перфект, например англ. Present Perfect, есть „преднастоящее"»¹⁸. Против этой трактовки возражает Б. Комри [1985: 65, 78-79], не допускающий для абсолютно-относительного времени совпадение точки отсчёта и момента речи; её несколько иначе, чем Рейхенбах, защищает Р. Салки [Salkie 1989], отводя также некоторые структурные и

¹⁸ К подобному анализу восходит английский термин anterior для обозначения перфекта; он используется, например, в [Bybee et al. 1994] и в работах В. Тироффа (например, [Thieroff 2000]) во избежание смешения с термином perfective. Этот термин не получил широкого распространения и употребляется обычно лишь с теми или иными ограничениями: например, в [Tatevosov 2001] anterior выступает как типологический «ярлык» этой категории, в то время как термин Perfect используется для категорий отдельных языков; в [Abraham 1999, 2004] так называется аналитическое прошедшее в европейских языках, утратившее перфектную специфику. Термин «преднастоящее» (Antepresente) иногда употребляется и применительно к испанскому перфекту Pretérito Perfecto [Squartini, Bertinetto 2000: 403].

118

морфологические аргументы Комри; сторонником гипотезы о «темпорализации перфекта» является также В. Клайн [Klein 1992]. Чаще, однако, таксисное значение перфекта (по крайней мере английского) рассматривается как небазовое, производное; согласно [Anderson L. 1982], оно выступает лишь в составе плюсквамперфекта (Past Perfect) и предбудущего (Future Perfect) (о плюсквамперфекте см. подробнее в Главе третьей); такого же мнения придерживался Ю. С. Маслов («таксисное значение перфекта развивается на базе видового как значение хронологического предшествия действия — первоначально состоянию, а затем вообще какому-либо моменту, лежащему вне отрезка времени, занятого данным действием», [Маслов 1984/2004: 55]).

Перфект располагает также рядом дополнительных значений, так или иначе связанных с базовым — прагматической актуальностью действия в прошедшем. Наличие по крайней мере одного из таких значений свойственно практически всем известным перфектным грамматическим показателям; в работе [Lindstedt 2000: 378] выдвинута даже гипотеза о том, что полисемия перфекта является универсалией.

Последующие три употребления (самостоятельный статус третьего, впрочем, нередко ставится под сомнение) выделены как свойственные английскому перфекту в [McCawley 1971, Comrie 1985: 56]; в [Dahl 1985] показано, что они представлены у перфектов также и в других языках мира (английские примеры даются в соответствии с типологическим вопросником из [Dahl 1985: 132-133]):

экспериенциальное значение («данная ситуация осуществилась по крайней мере один раз в прошлом, что привело к нынешнему положению вещей» [Comrie 1985: 58], или, в несколько более узком понимании, «агенсу приписываются некоторые качества или некоторые знания в связи с прошлым опытом» [Bybee et al. 1994: 62]), ср. англ. Have you ever met my brother? 'Видал (встречал) ли ты [когда-нибудь] моего брата?' перфект «постоянной ситуации», начавшейся в некоторый момент в прошлом и продолжающийся и в настоящий момент, ср. англ. My son has been coughing for an hour 'Мой сын кашляет уже час' (перфект прогрессива) [Comrie 1985: 60]

перфект сообщения о недавнем событии, т. н. «перфект свежих новостей», ср. англ. The king has arrived! '[К нам] приехал король!'. Значение впервые

119

обособлено в [McCawley 1971]; впрочем, результаты исследования Даля и Хедин [Dahl, Hedin 2000: 385—386; там же и ссылки на острую дискуссию вокруг проблемы существования данного «типа перфекта»] показывают, что употребление перфекта в таких контекстах диктуется не только статусом «свежих новостей», но и некоторыми другими прагматическими факторами.

Кроме того, достаточно широко представлено у перфектов в языках мира также эвиденциальное («заглазное», «пересказывательное» значение), связанное с изложением информации «из вторых рук» (и зачастую снятием с себя ответственности за неё) [Dahl 1985: 150]. В терминологии Э. Даля это «перфект-цитатив (quotative)» [1985: 130—131]; обычным путём диахронического развития является утрата такой формой собственно перфектного значения и специализация её на выражении эвиденциальности — особой семантической зоны, стоящей близко к модальности ([Chafe, Nichols (ed.) 1986, Willett 1988]). Перфекты с эвиденциальным дополнительным значением отражают начальную стадию этого процесса [Dahl 1985: 152]. Обычно считается, что в качестве «моста» между значением «текущей релевантности» и эвиденциальной зоной выступают контексты с «инферентивным» значением, т. е. воплощающие «дедуктивное» умозаключение на основании видимых последствий. Подобные употребления перфекта представлены и в языках, где эвиденциальность не грамматикализована, например, в шведском:

Tjuven har kommit in genom det här fönstret

'Bop[, должно быть,] проник в комнату через это окно' [Lindstedt 2000:

376]

или в немецком (непосредственно наблюдаемые факты передаются претеритом; в первом случае в зависимом предложении автоматически употреблён перфект конъюнктива — букв, «можно было заключить, что...»):

Aus dem Blut auf der Lehne des Sessels konnte man schließen, er habe sitzend vor dem Schreibtische die That vollbracht, dann ist er herunter gesunken, hat sich convulsivisch um den Stuhl herum gewalzt. Er lag gegen das Fenster

120

entkräftet auf dem Rücken, war in völliger Kleidung, gestiefelt, im blauen Frack mit gelber Weste. (Гёте, «Страдания юного Вертера»: Шендельс 1970: 100)

'Судя по тому, что на спинке кресла была кровь, стрелял он (букв. совершил дело), сидя за столом, а потом соскользнул на пол и бился в судорогах возле кресла. Он лежал, обессилев, на спине, головой к окну, одетый, в сапогах, в синем фраке и желтом жилете' (перевод Н. Касаткиной).

Данные не-базовые употребления перфекта, как мы увидим, участвуют в квазисинонимических отношениях, в которые вступают несколько перфектных форм в рамках одной системы.

2.3.2. Диахронические свойства перфекта. Семантическая нестабильность перфекта как типа грамматических показателей.

Лексические источники грамматического показателя перфекта обычно входят в состав аналитической конструкции в качестве вспомогательного глагола; действительно, в языках мира перфект крайне редко выражается синтетически (важное исключение — древний индоевропейский перфект, например, в древнегреческом и санскрите: [Lindstedt 2000: 368]). Согласно [Bybee, Dahl 1989: 67—68] и [Bybee et al. 1994: 56—57], в тех случаях, когда перфект происходит из результатива, лексическим источником служат глаголы «иметь» (посессивная конструкция) или «быть» (связка). В тех случаях, когда предшественником перфекта на пути грамматикализации является видовой показатель комплетива, это глагол «заканчивать»; кроме того, в роли диахронических источников перфекта непосредственно выступают наречия типа 'уже' и глаголы движения: «приходить (приходить откуда-л.)» и «идти». Практически все эти источники (в том или ином сочетании) выступают в качестве альтернативных путей грамматикализации синонимичных форм перфекта в конкретных языках.

Хорошо известны также и пути дальнейшей эволюции перфекта после утраты специфической семантики «текущей релевантности»: это превращение в форму прошедшего времени совершенного вида (т. н. «перфективного

121

прошедшего» или «аориста», подробнее см. следующий раздел) либо в форму прошедшего времени без видовых ограничений, т. н. претерита, а также в чисто эвиденциальные показатели.

Как мы уже видели, значения всех этих показателей и входят в типологически устойчивую и практически универсальную полисемию перфекта в языках мира. Действительно, характерной чертой перфекта на шкале диахронической эволюции является нестабильность и размытость его «границ»; он далеко не всегда достаточно чётко отграничен семантически как от своих «предшественников» — результатива и комплетива — так и от своих «преемников» — претерита и эвиденциального показателя. Согласно Й. Линдстедту, собственно перфект — то есть форма, передающая прагматическую «текущую релевантность» — это «не только функция, но и точка пересечения» путей грамматикализации; им предложена следующая смелая метафора: «каждый конкретный перфектный показатель лишь проходит эту точку пересечения; или же „хвост" его еще торчит в результативе, или же „голова" уже касается новых аспектуальных, временных или эвиденциальных значений» (still having its tail in resultative, or pushing its head towards new aspectual, temporal or evidential meanings) [Lindstedt 2000: 379].

Нередок случай превращения перфекта в показатель с «пустой серединой» по Далю ([Dahl 2000: 10]; см. также в Главе первой настоящей диссертации, раздел 1.3.2), утративший базовое значение, но сохранивший некоторые периферийные, а именно экспериенциальное и/или «продолжающейся ситуации». Это явление засвидетельствовано у некоторых перфектов в языках мира, в частности, в американском английском и болгарском [Lindstedt 2000], новогреческом [Dahl, Hedin 2000: 395—398], некоторых иберо-романских языках — португальском, галисийском, нескольких вариантах испанского в Латинской Америке [Squartini, Bertinetto 2000: 408—413], а кроме того, в итальянских диалектах Сицилии [ibid. 413— 414], что иногда «связывается с влиянием временной системы греческого языка» [Челышева 2001: 144], впрочем, не исключено и испанское влияние (испанское владычество в Королевстве Обеих Сицилии пришло на смену византийскому).

Особо отметим такую возможность диахронического развития перфектной формы (выделенное, в частности, в [Miller J. 2004]) на материале

122

устных разновидностей современного английского), как «расщепление» её на несколько форм, выражающих различные значения из прототипической полисемии перфектного показателя. Так, Миллер утверждает, что в современном английском степень приемлемости перфекта без уточняющего наречия типа just 'только что', yet 'ещё, до сих пор', ever 'когда-нибудь' падает: предложения вида Не has knocked on the door 'Он постучал в дверь' начинают звучать для носителей необычно, а приемлемость таких предложений повышается в контекстах, эксплицирующих значения: Have your ever hiccoughed? 'Икал ли ты когда-нибудь?' (экспериенциал), Не has just knocked on the door 'Он только что постучал в дверь' («текущая релевантность», «свежие новости»). Само по себе употребление по отношению к перфекту показателей точного времени, особенно связанных с моментом речи, отнюдь не свидетельствует о непременной утрате перфектного значения (ср. полемичную по отношению к подходу Миллера работу [Ланд ер 2002]). Однако приемлемость перфекта только со специфическими показателями означает фактически грамматикализацию этих показателей и формальное разграничение нескольких значений, ранее свойственных единой перфектной форме, тем более что в разговорном английском растёт количество употреблений этих грамматикализованных показателей уже не с перфектом, а с простым прошедшим [Miller J. 2004: 235—239]¹⁹.

Указанные свойства перфекта, как мы покажем далее в данном разделе, посвященном конкретному языковому материалу, делают его формой, в очень ограниченной степени проницаемой для синхронной синонимии. Действительно, при диахронической нестабильности перфекта и его устойчивой полисемии две формы с базовым значением «текущей релевантности», оказавшиеся одновременно в глагольной системе, располагают широким пространством возможностей для ликвидации синонимии и специализации каждой из них на одном из вторичных значений; «демаркационные линии», по

¹⁹ Разумеется, такое расщепление не следует смешивать с сосуществованием в языке различных показателей перфекта и, допустим, экспериенциального значения, возникших посредством разных путей грамматикализации (перфект 1е и независимый от него экспериенциал guo сосуществуют, например, в китайском языке: [Anderson 1982: 237—239]).

123

[Dahl 2004] проводятся между конкурирующими моделями, одна из которых становится, например экспериенциальной, другая — показателем «продолженной ситуации» и т. п.). Другим вариантом ликвидации синонимии перфектов может быть слияние через отношение лексического дополнительного распределения (одни глаголы используют одну перфектную конструкцию, другие — другую). И та, и другая возможность, как мы покажем, представлены в языках мира. Однако в высшей степени показательно, что даже и вторая возможность — дополнительное распределение — оказывается недопустимой для глагольных систем, где у этой формы долго сохраняется собственно перфектная семантика: происходит обобщение одного из двух вспомогательных глаголов (именно такова была схема развития подобного распределения в ареально и хронологически независимых друг от друга «перфектах европейского побережья»).

Таким образом, исследование синонимии перфектов в глагольной системе сильнее, чем в случае какого-либо ещё грамматического показателя, связано с диахронической судьбой подобных систем. В целом ряде случаев мы имеем дело уже с остаточными системами, где либо о синонимии без сильных оговорок уже говорить не приходится, либо уже один (или оба) перфекта перестают быть перфектами в собственном смысле слова. Но и в таких системах возможно возникновение вторичной синонимии: либо нарушается дополнительное распределение (случай раннего новоанглийского и отчасти норвежского языков), либо два перфекта «догоняют» друг друга уже в качестве иного типа грамматических показателей — в частности, простого прошедшего (некоторые такие случаи рассматриваются нами, но естественно, уже в следующем разделе, посвященном синонимии показателей прошедшего).

Тенденция к дополнительному распределению таких форм сказывается, по-видимому, уже на очень раннем этапе грамматикализации. Так, в [Tagliamonte 2000] анализируются перфектные формы в разновидности английского языка, распространённой в языковом анклаве Самана (Доминиканская Республика): здесь, помимо совпадающей со стандартной английской конструкции «have + причастие» представлен целый ряд перфектоидных форм, таких, как причастие прошедшего времени без вспомогательного глагола, застывшие причастные формы been {she been married 'она вышла замуж') и done {I done been to Miami 'Я бывал в Майами'),

124

неизменяемые глагольные основы (7 never like the city 'Я никогда не любил город [и сейчас не люблю]'). С. Тальямонте считает, что синхронно наблюдаемые в «саманском английском» формы отражают пространство возможностей, предшествующее специализации /шуе-конструкции как показателя перфекта. Тем не менее между этими показателями устанавливается дополнительное распределение лексического характера, а кроме того, происходит их семантизация, связанная с временной дистанцией (таким образом, «перфекты» превращаются в показатели близкого и отдалённого прошлого: [Miller J. 2004: 233]).

2.3.3. Дополнительное распределение в зависимости от переходности и аспсктуалыюго типа: перфекты цснтралыюсвропсйского ареала и их типологические параллели

В целом ряде языков Центральной Европы представлен феномен лексикализованного «выбора вспомогательного глагола» (auxiliary selection) при образовании аналитического перфекта (исторически продолжающего результатив и различные «диатезные типы» результатива)²⁰. В свою очередь, эта форма на нынешнем этапе развития указанных языков приобретает значение аориста (или, в языках без аспектуального противопоставления, претерита). Действительно, ареал языков, в которых до сего времени сохраняется дополнительное распределение вспомогательных глаголов, замечательным образом коррелирует с центральноевропейским ареалом языков, утративших или утрачивающих перфект как самостоятельную категорию ([Abraham 1999: 15], [Thieroff 2000]; сами авторы цитируемых работ не делают этого вывода); к рассмотрению причин такой корреляции мы обратимся ниже. Только один язык с лексическим выбором вспомогательного глагола в перфекте — а именно нидерландский — согласно некоторым описаниям, в то же время сохраняет и

²⁰ А также форм (обычного) плюсквамперфекта и предбудущего (futurum exactum). Выбор вспомогательного глагола при образовании сверхсложного плюсквамперфекта, если он имеется в глагольной системе, зависит от такового в перфекте не столь прямолинейно (см. об этой форме и об этой её особенности подробнее в Главе Третьей).

125

семантику этой формы; тем не менее есть данные, согласно которым процесс утраты старого претерита и экспансии в претеритную зону перфектной формы и в этом языке уже начался.

Таким образом, явление, о котором сейчас пойдёт речь, в той или иной мере свойственно истории целых трёх сменяющих друг друга типов грамматических показателей, а именно, результатива, перфекта и перфектива/претерита. Мы рассматриваем его в разделе, посвященном перфекту, потому что оно закрепляется в европейских языках именно на стадии грамматикализации перфекта. Кроме того, именно у форм перфекта (причём, скорее всего, не имеющих результативного происхождения) обнаруживается аналогичное распределение в старояпонском (об этих формах речь пойдёт в конце настоящего раздела).

Данный тип соотношения форм в глагольной системе находится на периферии явления синонимии глагольных показателей. Действительно, вспомогательные глаголы, несмотря на семантическое их тождество, обнаруживают дополнительное распределение и, следовательно, могут рассматриваться как алломорфы одного и того же показателя. Ср. решение Эстена Даля не учитывать подобные пары как две разные «категории» [Dahl 1985: 53] и тем самым отступить в данной точке от используемого в его исследовании принципа «поверхностного анализа». В то же время рассматриваемая картина представляет собой результат параллельной грамматикализации и объединения в одном грамматическом значении различных результативных конструкций и, следовательно, представляет интерес с точки зрения феномена «наслаивания» в понимании Хоппера и Траугот (см. выше, раздел 1.4.1). Кроме того, такое соотношение не является диахронически устойчивым; в конкретных языках возможна конкуренция вспомогательных глаголов для тех или иных лексем или их классов, вплоть до того, что дополнительное распределение сменяется периодом (квази)синонимии обоих типов перфекта, которому на смену, в свою очередь, приходит новый тип распределения (такая ситуация будет рассмотрена в следующем разделе).

В европейских языках отмечена «высокая частотность... перфектов типа habeo, то есть образованных из конструкции с участием переходного глагола обладания. Данный тип практически не засвидетельствован за пределами Европы» [Dahl 2000: 21].

126

Исторически перфекты с глаголами 'быть' и 'иметь' (в иберо-романских языках — также 'держать') восходят к конкурирующим в поздней латыни и в германских языках того же или несколько более позднего периода (древневерхненемецком и древнеисландском) результативным конструкциям (см. выше, 2.2.3.2). Уже на этом этапе произошло резкое ограничение пространства возможностей выбора среди возможных вспомогательных глаголов: по мере грамматикализации перфекта значительное количество глаголов, ранее выступавших в роли показателей результативного значения, «отсеялись» (см. также указанный раздел).

В процессе превращения в перфект романская результативная конструкция претерпела следующие формальные изменения: «а) совпадение подлежащего спрягаемого глагола и подлежащего перфектного причастия... стало обязательным; б) перфектное причастие стало частью глагола и проявило тенденцию к утрате согласования в роде и числе с прямым дополнением, в то время как порядок спрягаемого глагола и перфектного причастия всё сильнее закреплялся и вводились сильные ограничения на тип синтаксических составляющих, которые могли вклиниваться между тем и другим; в) наконец, спрягаемый глагол утратил лексическое значение и стал настоящим вспомогательным глаголом» [Squartini, Bertinetto 2000: 405]. То же отмечается и в скандинавских языках: «Поскольку причастие превратилось в составную часть сложной глагольной формы, это согласование становилось излишним и причастие всё чаще принимало несогласуемую форму среднего рода, т. е. становилось тем, что в скандинавских языках называется „супином"... в шведском языке причастие второе и формально дифференцировалось от супина» [Стеблин-Каменский 1953: 229].

«В конструкциях этого типа довольно рано развивается акциональное значение; согласование причастия с дополнением, а затем и само дополнение перестаёт быть необходимым; позже в составе конструкции становятся возможными причастия непредельных и образуемые ad hoc причастия интранзитивных глаголов. В ряде языков — французском, итальянском, немецком, голландском, датском, норвежском — поссессивный тип сосуществует с «бытийным» (со всп. гл. «быть»), в других — испанском, португальском, румынском, английском, шведском — он становится со

127

временем единственной регулярной разновидностью перфекта» [Маслов 1983: 48].

Наиболее яркая черта европейских результативных конструкций на стадии их превращения в перфектные — и позже, в ходе их истории уже как перфекта — установление параллелизма между перфектными конструкциями с 'иметь' и 'быть' и определение чётких классов глаголов, образующих перфект при помощи того или иного вспомогательного глагола, — тем самым создаётся дополнительное распределение «посессивного» и «результативного» типов. Это отмечено, в частности, Э. Бенвенистом [1960: 216—217]: «В тех языках, которые используют в качестве вспомогательных глаголов одновременно и «иметь» и «быть», параллелизм их употребления является фактом огромной важности.... Нет никакой необходимости в существовании двух вспомогательных глаголов, в языках может существовать и один вспомогательный глагол. Но даже там, где используются два вспомогательных глагола, нагрузка между ними может распределяться очень неравномерно, как, например, во французском языке, где etre употребляется лишь с десятком глаголов, a avoir — со всеми остальными. Поэтому, рассматривая языки, в которых глагол образует свои формы с помощью вспомогательного глагола — «иметь» или «быть», в разных случаях по-разному — следует остановиться на конвергенции «иметь» и «быть» при образовании перфекта». Как увидим, «конвергенция», отмеченная Бенвенистом, в части языков находит отражение не только в системном параллелизме конструкций, но и в объединении их в универсальный показатель выражения перфектного значения.

Как правило, глагол 'быть' используется при образовании перфекта (а также плюсквамперфекта и предбудущего; далее это специально не оговаривается) от части непереходных глаголов; глагол 'иметь' выступает в перфекте остальных непереходных глаголов и всех переходных (хотя в этом последнем пункте имеются примечательные исключения, о которых ниже). Детали указанного соотношения варьируют в зависимости от конкретного языка.

К современным европейским языкам с лексически обусловленным выбором вспомогательного глагола относятся следующие: итальянский (литературный и северные говоры), французский, немецкий (включая сюда и

128

южнонемецкие, и швейцарско-немецкий диалект), ретороманский, нидерландский, идиш. Особый случай с кашубским языком будет разобран в конце раздела; в датском языке, с нашей точки зрения, система выбора вспомогательного глагола уже находится в стадии разрушения; данный случай будет разобран в следующем разделе.

Существует ряд работ, посвященных определению семантических и синтаксических условий, определяющих выбор вспомогательного глагола в том или ином конкретном языке. Практически во всех европейских языках, где представлен такой выбор, граница между 'быть' и 'иметь' проходит внутри множества непереходных глаголов; впрочем, имеются языки (нидерландский, немецкий), где некоторые переходные глаголы также используют конструкцию с 'быть'. В литературе, посвященной проблеме чёткого определения этой границы, конкурируют два подхода: семантический и синтаксический.

В работах приверженцев синтаксического подхода используются введённые Д. Перлмуттером [1978] в рамках генеративистской синтаксической теории «реляционной грамматики» (Relational Grammar) термины «неэргативность» и «неаккузативность». Эти термины указывают на некоторый «пучок» синтаксических свойств определённых классов непереходных глаголов. В общих чертах, «субъект неаккузативных глаголов ведёт себя, как прямой объект переходных глаголов, в то время как субъект неэргативных глаголов ведёт себя как субъект переходных» [Keller, Sorace 2003: 57]; с формально-описательной стороны из этого следует, что так называемый «внешний субъект» неаккузативного глагола на более глубинном уровне является объектом. Соответствующие диагностические контексты, вообще говоря, различны в разных языках (их исчислению посвящена работа [Levin, Rappaport Hovav 1995]). В частности, в языках с безличным пассивом неаккузативные глаголы не могут подвергаться этой трансформации.

Как в статьях, специально посвященных проблематике выбора вспомогательного глагола ([Burzio 1981, 1986], [Hoekstra 1998], [Sorace 2000], [Bentley, Eythorsson 2004]), так и, например, в упоминавшейся обобщающей монографии о понятии «неаккузативности» [Levin, Rappaport Hovav 1995], утверждается, что в европейских языках (по крайней мере, некоторых) данные понятия коррелируют, а именно, синтаксически «неаккузативные» глаголы

129

употребляются с вспомогательным непереходным 'быть', а синтаксически «неэргативные» — с вспомогательным переходным 'иметь'. Ближе всего к идеалу этого соответствия считается положение дел в литературном итальянском (начиная уже с работ Бурцио, выполненных в рамках генеративной теории управления и связывания и восходящих к защищенной в MIT диссертации); ср. в [Squartini, Bertinetto 2000: 428]: «особо интересен случай итальянского языка, в котором esse употребляется только с неаккузативными глаголами» (примеры из [Burzio 1986]):

Ho comprato un libro. (переходный) 'Я купил книгу'

Giovanni ha telefonato. («неэргативный») 'Джованни позвонил'

Giovanni ё caduto («неаккузативный»)

'Джованни упал'

Il figlio è amato dalla madre. (пассив) 'Сын любим матерью'

Однако материал конкретных языков (в том числе и итальянского в его истории [Cennamo 2002] и особенно в современных диалектах [Tuttle 1986]) сплошь и рядом обнаруживает отклонение от этого принципа, что вынуждает исследователей модифицировать самый принцип; собственно, в свете идеи «расщепления» класса непереходных глаголов по признаку «неаккузативности» требует какого-то объяснения хотя бы уже существование в нидерландском или немецком переходных глаголов, допускающих конструкцию с «быть». В работах [Sorace 2000], [Keller, Sorace 2003] в связи с наблюдаемой картиной распределения вспомогательных глаголов в Европе предлагаются более гибкая «иерархия аспектуальных/тематических типов глагола» и корректировки к «гипотезе неаккузативности» Перлмуттера. В работе [Bentley, Eythorsson 2004] утверждается, что «неаккузативность определяется некоторым семантическим понятием, которое содержит центр и периферию» — соответственно, различные

130

языки по-разному трактуют эту периферию и относят конкретные глаголы к тому или иному классу. Корреляция семантических параметров с синтаксическими свойствами имеется, но определение самих этих свойств во многом зависит от наблюдаемой стратегии выбора глагола, что создаёт очевидный логический круг; кроме того, последовательный «пучок» этих параметров выделяется не всегда.

Наряду с этим подходом, существует и иной, ориентированный прежде всего на лексическую семантику (и опирающийся, в частности, на традиции описательных грамматик, что с полемической точки зрения подчёркнуто, например, в [Hoekstra 1998]); он принят в работах [Van Valin 1990], [Dowty 1991], [Zaenen 1993], [Lieber and Baayen 1997], [Diedrichsen 2002], [Aranovich 2003], [Washio 2004]. Соответствующие авторы подчёркивают непоследовательность соответствия данного параметра (может быть, кроме как в итальянском языке) синтаксическим критериям «неаккузативности», например, в [Aranovich 2003: 29] указано, что вопреки системе допущений, принятой при синтаксическом подходе, возвратные глаголы в староиспанском языке не демонстрируют аналогии с «неаккузативными» невозвратными глаголами (т. е. не образуют перфект только при помощи глагола 'быть'), но могут присоединять, в соответствии с семантическими критериями, оба вспомогательных глагола. Ровно тот же вывод (но на материале современного датского) делается в [Bergeton 2004]: здесь вообще все возвратные глаголы образуют перфект при помощи глагола 'иметь' (как и в нидерландском и немецком: [Keller, Sorace 2003: 68]), так что «несомненно, различия между германскими и романскими языками показывают, что выбор вспомогательного глагола не может использоваться как типологически надёжный тест неаккузативности» [Bergeton 2004: 253]. Указывается, разумеется, и на «неудобный» для гипотезы о неаккузативности факт существования переходных глаголов со вспомогательным 'быть' [Washio 2004]. Более перспективным этой группой авторов считается описание данного распределения с опорой на семантическую и аспектуальную характеристику конкретных предикатов; релевантные параметры для каждого языка могут иметь специфический характер.

В этой связи необходимо отметить, что и для ряда других явлений (в том числе и синтаксических), нередко связываемых в различных языках с

131

«неаккузативностью», отмечалось отсутствие корреляции с прочими параметрами этого явления: например, Ю. Л. Кузнецова [Kuznetsova 2004, Кузнецова 2005] показывает отсутствие такой корреляции для русских дистрибутивных конструкций с предлогом по; относительно других диагностических признаков, в том числе и безличной пассивизации, отмечалось, что «эти конструкции могут допускать как неаккузативные, так и неэргативные глаголы (хотя и в разной степени) в зависимости от семантических факторов, таких, как взаимная предсказуемость глагола и его аргумента» [Keller, Sorace 2003: 58]. Таким образом, объяснительная сила этого критерия именно как «пучка» синтаксических параметров достаточно сомнительна.

Для проблематики нашей работы представляется более содержательным в связи с системным сосуществованием двух показателей перфекта/перфективного прошедшего говорить об их дополнительном распределении по конкретным лексемам в зависимости прежде всего от лексико-семантических факторов, что не отрицает и (универсального) глубинного синтаксического объяснения этих феноменов (что в задачи нашего исследования не входит).

Нидерландский язык ([Lieber, Baayen 1997]) обнаруживает следующую картину: с глаголом zijn 'быть' употребляются глаголы движения (gaan 'идти', котеп 'приходить') и изменения состояния (sterven 'умирать', groeien 'расти'). С глаголом hebben 'иметь' употребляются из непереходных в основном глаголы деятельности и состояния (denken 'думать', slapen 'спать', staan 'стоять') и ограниченный класс «точечных» глаголов (knipogen 'моргать', zuchten 'вздыхать'). Некоторые переходные глаголы также оказываются среди спрягаемых с zijn; это passeren 'миновать, проходить мимо', naderen 'приближаться', vergeten 'забывать', volgen 'следовать за'.

Особый интерес представляют глаголы, колеблющиеся между этими типами. Во-первых, это глаголы, интерпретируемые без некоторых актантов как деятельность, а с ними как предельные, а именно глаголы способа движения (manner of motion, в терминологии [Talmy 1985]), у которых может быть факультативно указано направление ilopen 'идти пешком', fietsen 'ехать на велосипеде'); если оно указано ('пойти пешком в школу', 'поехать на велосипеде на конференцию' и т. п.), то глагол спрягается со вспомогательным zijn. Во-вторых, это глаголы движения и изменения состояния, имеющие

132

каузативный вариант (scheiden 'отделяться/отделять', ploffen 'взрываться/взрывать'); каузативы, будучи переходными глаголами, имеют вспомогательный глагол hebben, некаузативные соответствия — zijn.

Либер и Баайен предлагают для глаголов (и глагольных словосочетаний), употребляющихся с глаголом zijn, общий семантический признак — 'выводимость конечного положения или состояния' (inferable eventual position or state); он в принципе независим от признака предельности (например, глагол geeuwen 'зевать' — предельный, однако не предполагает изменения состояния и спрягается с глаголом hebben). Анализ данного распределения с синтаксической точки зрения (в соответствии с «гипотезой о неаккузативности») предложен в полемической по отношению к работе [Lieber, Baayen 1997] статье [Hoekstra 1998]. Т. Хукстра, критикуя Либера и Баайена в том числе и за чисто описательный подход (этот анализ «никоим образом не объясняет, почему происходит выбор вспомогательного глагола, и даже неясно, что в точности означает „выбор глагола zijn"»), указывает, что синтаксическое сходство «неэргативных» глаголов с переходными обусловливает схожие средства их кодирования, точно так же как неслучаен выбор бытийного глагола как в качестве показателя перфекта от «пациентных» глаголов, так и в качестве показателя пассива. Возможно, это и так (собственно, «семантическая теория» такого объяснения не отрицает), но и полного совпадения синтаксических параметров с выбором конструкции не наблюдается; объяснение здесь не полностью адекватно объективным фактам.

Зависимость данного распределения от параметра

«переходность/непереходность», а также от параметра «конечного положения или состояния» — т. е. от материального результата действия — обнаруживает прямую связь с формальным различением «посессивного» («субъектно-переходного») и «объектного» результатива (об этом эргативном соотношении см. выше, 2.2.1) и непосредственно его продолжает.

Для немецкого языка важным параметром выбора вспомогательного глагола также является «изменение состояния», причем параметр предельности играет меньшую роль, чем в нидерландском (В. Абрахам утверждает даже, применительно как к древневерхненемецкому, так и современному языку, что «так называемые „неаккузативные" или эргативные» глаголы, выбирающие вспомогательный глагол 'иметь', суть «семантические инхоативы» [Abraham

133

1992: 5], что является всё же слишком сильным обобщением). В частности, по-разному ведут себя глаголы «бесцельного движения», не имеющие обстоятельства траектории, направления и т. п.: если в нидерландском, как мы только что видели, они выбирают вспомогательный глагол 'иметь', в немецком употребляется 'быть' [Hout, Randall 1993, пример цит. по Keller, Sorace 2003: 64]:

нем. Paul und Rita sind stundenlang durch den Saal getanzt. нид. Paul en Rita hebben urenlang door de zaal gedanst. 'Пауль и Рита протанцевали несколько часов в зале'

Кроме глаголов движения, немецкий язык использует вспомогательный глагол 'быть' с глаголами изменения состояния, включая продуктивный класс таких глаголов с приставкой ver- {verbluten 'истечь кровью', verbluhen 'отцвести' и другие), и факультативно с некоторыми глаголами сохранения состояния (обязательно — только с bleiben 'оставаться'), остальные глаголы используют посессивную стратегию (с вспомогательным haben 'иметь') [Keller, Sorace 2003]. С глаголом sein 'быть' также спрягаются переходные глаголы, производные от глаголов движения и изменения состояния (часто сильно идиоматизированные): durchgehen 'проходить', eingehen 'вступать (в что-л.); предпринимать, осуществлять', loswerden 'избавляться, тратить':

Der Betrieb ist den Vertrag mit der Schule eingegangen [Helbig, Buscha 1977:

116]

'Предприятие заключило договор со школой' (ср. рус. вступить в

договор, где, в отличие от немецкого, не прямо переходная конструкция)

Другая семантическая классификация немецких глаголов в зависимости от выбора перфектной конструкции предлагается в [Diedrichsen 2002]: здесь выделены три семантических критерия, в соответствии с которыми предпочитается вспомогательный sein: перемена состояния, в частности, «определённое конечное состояние» (definierter Nachzustand), направленное движение (Fortbewegung) и появление/исчезновение (In- oder AuBer-Erscheinung-Treten): последний класс включает прежде всего прототипические глаголы

134

erscheinen и verschwinden, а также их синонимы (включая, между прочим, и sterben 'умирать'). Данные семантические критерии допускают метафорическое расширение: так, глагол bleiben 'оставаться' толкуется как «негативная перемена места», a passieren 'происходить' (Ein Unfall ist passiert 'Произошёл несчастный случай') — как «абстрактный глагол появления».

Во французском языке глагол etre 'быть' употребляется со всеми возвратными глаголами (il s'est blesse 'он ушибся, он поранился'), а также с очень ограниченным классом непереходных глаголов (не считая продуктивных дериватов вроде redescendre 'спускаться опять', их всего 21, согласно [Abeille, Godard 2002: 446]), также относящихся к классу движения и изменения состояния (aller 'идти', arriver 'прибывать', descendre 'спускаться', naitre 'рождаться', mourir 'умирать' и нек. др.); а также, как и в немецком, глаголы со значением 'оставаться, пребывать': demeurer и rester. Интересно, что проблематика выбора вспомогательного глагола во французском языке освещена уже в знаменитой «Грамматике общей и рациональной Пор-Рояля» — первая (европейская) работа по теоретической грамматике включает в себя и первый лингвистический текст на обсуждаемую нами тему.

Авторы «Грамматики», А. Арно и К. Лансло, указывают на распространённость этого явления в европейских языках (вспомогательные глаголы есть явление «общее для всех новых языков (langues Vulgaires) Европы» [Грамматика... 2000, 187]) и на некоторые отличия в выборе глаголов между различными языками («глагол etre имеет различные времена, также образованные от глагола avoir и причастия ete... Этим французский язык отличается от других, ибо немцы, итальянцы и испанцы употребляют во всех временах глагола быть сам этот глагол как вспомогательный. Так, они говорят sono stato (je suis ete). Так же поступают и валлоны, говорящие на плохом французском» [там же: 190])²¹. Что касается собственно французского языка, то авторы выделяют «два случая, когда вспомогательный глагол etre употребляется вместо глагола avoir»: это возвратные глаголы и «некоторые непереходные глаголы». В связи с первым классом случаев, отмечая опять же,

В испанском языке середины XVII века глаголы ser и estar 'быть' (как и в современном испанском) спрягались на самом деле со вспомогательным 'иметь': he sido, he estado.

135

что подобного употребления «немцы не имеют вовсе, используя в этом случае глагол avoir» (Арно и Лансло приписывают распространение аналитических конструкций германскому влиянию), авторы предлагают объяснение этого феномена, вполне согласное с предлагаемым современными авторами (как принимающими «гипотезу неаккузативности», так и отвергающими её): «Действие и претерпевание, заключённые, таким образом, в едином субъекте, побудили нас употреблять глагол etre, указывающие на пассивное состояние более отчётливо, нежели глагол avoir» [там же: 197]. Второй класс случаев — непереходные глаголы вида aller, partir, sortir — практически не комментируется, кроме указания на тот факт, что «эти глаголы из непереходных становятся переходными и в полном смысле активными, что происходит в случае присоединения к ним слова, которым они должны управлять» [там же: 201]: cette femme a monte la montagne 'эта женщина поднялась на гору'. Значительная часть соответствующего раздела в грамматике Пор-Рояля посвящена обсуждению факторов, регламентирующих согласование в перфектной конструкции причастия с субъектом или объектом глагола; общее синтаксическое правило, выводимое Арно и Лансло, в общем также коррелирует с переходностью: «Причастие может стать несклоняемым герундием лишь в том случае, если оно управляет другими словами, а в тех случаях, когда оно не управляет, оно склоняется» [там же: 200].

Современный синтаксический анализ обсуждаемых вспомогательных глаголов во французском выполнен в [Abeille, Godard 2002]; авторы утверждают (на основании стандартных синтаксических тестов на границы составляющих), что французскую аналитическую конструкцию следует анализировать как «плоскую» глагольную группу (flat VP) и не усматривать в ней глубинного субъекта, диктующего выбор вспомогательного глагола. Конечный вывод авторов таков, что выбор вспомогательного глагола (за исключением рефлексивов) связан не с синтаксической структурой, а с лексическими ограничениями; впрочем, запрет на употребление avoir с возвратными глаголами (*s'a blesse) можно приписать «морфологическому» отсутствию в языке сочетания полнозначного глагола avoir 'иметь' с показателем рефлексива клитикой se [ibid.: 443—444].

Обсуждаемое явление (как и во французском и итальянском, сопровождающееся утерей согласования в посессивном варианте, но

136

сохранением его в бытийном) представлено в ретороманском языке [Сухачёв, Горенко 2001]: в энгадинском диалекте имеем ella ha fat 'она сделала', но ella es partida 'онауехала'.

Выбор вспомогательных глаголов (zayn для ограниченного числа глаголов движения, hobn для остальных) характерен для большинства европейских разновидностей языка идиш [Gold 1998, Чернин, Хакина 2000]; в американском варианте обнаруживается унификация hobn под влиянием английского [Abraham 2004].

В обобщающей работе по выбору вспомогательного глагола в европейских языках [Sorace 2000] предложена следующая семантическая иерархия выбора вспомогательного глагола в языках Европы:

Семантические типы предикатов, расположенные на полюсах данной иерархии, с максимальной долей вероятности выбирают в качестве показателя аналитического перфекта/прошедшего времени соответственно бытийную стратегию (глагол 'быть') и посессивную стратегию (глагол 'иметь'); типы, расположенные между ними, отражают большие или меньшие колебания в выборе между этими стратегиями. Как и обычно в иерархиях, если в некотором языке глаголы некоторого типа используют одну из этих двух стратегий, то она выбирается и всеми типами между данным и соответствующим его стратегии полюсом шкалы. В этой иерархии задействованы два основных параметра семантического типа предикатов — это предельность как первичный параметр и контролируемость (агентивность) как вторичный.

Наибольший интерес для нашего исследования представляет тот факт, что европейские языки, в которых глагольные системы сохраняют лексико-

137

семантически обусловленный выбор вспомогательного глагола, образуют ареал, в общих чертах коррелирующий с другим, хорошо известным, для которого характерна утрата перфектом его собственного значения и переход к перфективному прошедшему. Особо следует отметить, что южнонемецкие диалекты (баварские, швейцарские, австрийские) — где синтетический претерит утратился очень рано, а бывший перфект стал единственным выражением прошедшего времени [Squartini 1999], [Abraham 1999] — демонстрируют большее распространение вспомогательного sein, с которым здесь спрягаются многие глаголы состояния (а не только bleiben): sitzen 'сидеть', liegen 'лежать', stehen 'стоять', hängen 'висеть' [Diedrichsen 2002: 6]. Есть основания полагать, что такая ситуация более архаична, чем в литературном немецком (где все эти глаголы спрягаются с haben); например, в средневековом испанском ([Aranovich 2003]), как увидим ниже, глаголы состояния на самой ранней стадии также спрягались с глаголом 'быть' и утратили такую конструкцию одними из первых. Таким образом, можно предполагать, что в литературном немецком (где перфектное значение у аналитической формы сохранялось дольше и до сих пор не полностью утрачено) успела найти воплощение тенденция к обобщению вспомогательного глагола в пользу haben (начавшая распространяться с наименее устойчивого звена в классе яеш-глаголов); «аномальное» спряжение bleiben, таким образом, представляет в литературном немецком архаизм.

В эту зону, скорее всего, следует включить также и нидерландский язык, в котором, согласно результатам анкетирования, проведённого в рамках исследования EUROTYP (так называемый «вопросник по перфекту») форма перфекта оказалась употребительной в нарративных контекстах, «и, таким образом, перестала быть перфектом в собственном смысле слова» [Lindstedt 2000: 379]. В специально посвященной проблематике грамматической синонимии и вариативности работе [de Hoop et al. 2004 : 1080] отмечается: «простое прошедшее исчезает из языка; во всё большем количестве контекстов событие в прошлом выражается при помощи перфекта»; аналитическая форма считается немаркированным синонимом синтетической формы (подробнее см. ниже, раздел 2. 4. 1). Но ср., напротив, указания на невозможность нарративного употребления нидерландского перфекта в [de Swart, Molendijk, to appear]:

138

согласно этой работе, данная форма вполне сохраняет ограничения, свойственные перфекту, а единственной нетипичной её чертой (сравнительно, например, с английским, но не с испанским, греческим и целым рядом других языков) является употребительность в контексте показателей точного времени:

Sara is om zes uur vertrokken.

'Сара ушла в шесть часов'

*Toen Jan me heeft gezien (перфект) is hij bang geworden (перфект)/\уегс1

(претерит) hij bang.

'Когда Ян меня увидел, он испугался'

Отметим, что в нидерландском переводе романа Камю «Посторонний», где во французском оригинале автор использует в нарративной функции аналитическое прошедшее время Passe Compose, оно передаётся через форму перфекта во всех случаях, где имеется обстоятельство точного времени (в противном случае употребляется синтетический претерит) [ibid.], что может отражать начальную стадию экспансии перфектной формы в нарративный контекст. На сочетаемость перфекта в нидерландском с обстоятельствами точного времени — вполне аналогичную положению дел в таких языках с явным «аористическим дрейфом», как немецкий и итальянский — указывают также А. Джорджи и Ф. Пьянези [Giorgi, Pianesi 1997: 84].

Даже если признать нидерландский язык «выбивающимся» из общей картины, совпадение ареалов утраты аналитическим прошедшим собственно перфектной семантики и существования параллельных конструкций со вспомогательными глаголами 'иметь' и 'быть' налицо. Вопрос о причине такой корреляции мы разберём в следующем разделе, где обсуждается имеющая большее типологическое значение обратная корреляция, связанная не с сохранением, а, напротив, с изменением старого языкового состояния.

Особо разберём случай в одном из двух (наряду с македонским) славянских языков, для которых релевантна обсуждаемая проблематика.

В кашубском языке, где старый славянский /-перфект превратился в простое прошедшее, под немецким влиянием [Tommola 2000: 470] возник

139

новый перфект с глаголом miec 'иметь' и активным /-причастием. При личном местоимении, однако, выступает пассивное п-причастие:

Jô móm zasané zeto [Дуличенко 2005: 393] 'Я посеял рожь'

В то же время другой новый перфект с глаголом Ьёс 'быть' и пассивным n-причастием употребляется с «непереходными глаголами движения» [Stone 1993: 777]:

Ta białka je precz jidzonô 'Эта женщина ушла'

Впрочем, неясно, в какой степени эта конструкция носит уже именно перфектный, а не ещё результативный характер; X. Томмола, ссылаясь на данные работы [Lorenz 1925], согласно которой старый перфект в кашубском сохраняет собственно перфектные функции, утверждает, что эти новые формы «не полностью грамматикализованы» [Tommola 2000: 470]. Аналогичные «новые» перфектоидные формы в славянских языках (вроде русского диалектного у него хожено или особенно македонского jac сум dojden, формально точно соответствующего кашубскому «перфекту») представляют собой результативы. Так или иначе, отметим, что кашубский «новый перфект» с лексическим выбором вспомогательного глагола связан с контактным влиянием.

Данный феномен, как есть серьёзные основания полагать, носит типологический характер и не ограничивается центральноевропейским ареалом. Анализ, параллельный анализу европейского «выбора вспомогательных глаголов», в работе [Washio 2004] предложен для показателей перфекта -tu- и -пи- в старояпонском языке (т. е. в классическом японском раннего периода — VII—VIII вв.). Этимология этих показателей никак не связана с глаголами 'иметь' и 'быть' (и соответственно здесь нельзя говорить о «посессивной» и «бытийной» конструкциях); обычно -tu- этимологически возводится к грамматикализовавшемуся глаголу utu 'выбросить, отбросить', а -пи- к inu

140

'уходить' [ibid.: 226]. Это достаточно яркие лексические источники комплетива [Bybee et al. 1994: 58] — показателя завершённости действия, являющегося, в свою очередь, одним из диахронических источников перфекта; таким образом, японский перфект, скорее всего, не имеет результативного происхождения²². Однако распределение их по глагольным лексемам обнаруживает чрезвычайно близкое сходство, соответственно, со вспомогательными глаголами 'иметь' и 'быть' в европейских языках; примечательно, что в обоих случаях лексический источник показателя, употребляемого преимущественно с переходными глаголами, сам является переходным глаголом ('иметь' и 'выбросить'), а употребляемого преимущественно с непереходными — непереходным ('быть' и 'уходить'). Имеется и морфологический параллелизм между обсуждаемыми феноменами — а именно, -Ш- и -пи- в старояпонском были не собственно аффиксами, а спрягались как вспомогательные глаголы. Наконец, параллелизм между собственно лексическим распределением тех и других иллюстрируется следующими примерами [ibid.: 198]:

'стрелять, выпустить' — переходный глагол:
ст.-яп. i-turu ya

стрелять-ПЕРФ:1У²³ стрела
'Стрела, которую [храбрец] выпустил...'
нем. Er hat einen Pfeil abgeschossen
фр. Il a tiré une flèche
'Он выпустил стрелу'
'играть' — глагол деятельности:
ст.-яп. taki-ni asobi-turu

склон-ЛОК играть-ПЕРФ:Р/ 'Мы поиграли около склона/на склоне'

²² Заметим между прочим, что в современном японском результатив — в отличие от старояпонского перфекта — имеет «номинативный», а не «эргативный» тип (см. выше, раздел 2.2.3.2).

Мы следуем здесь обозначениям цитируемой статьи; цифра «IV» соответствует так называемой «атрибутивной форме» (Rentai-kei), a «II» — «союзной форме» (Ren'yo-kei).

141

нем. Wir haben draußen gespielt фр. Nous avons joué dehors 'Мы поиграли на улице'

'приходить' — глагол движения/изменения состояния: ст.-яп. haru sari-ni-keri

весна приходить-ПЕРФЛ-РЕТРО '.. .пришла весна...' нем. Der Frühling ist gekommen фр. Le printemps est arrive 'пришла весна'

Природа этого распределения обсуждалась в японских грамматиках XVIII—XIX вв. и связывалась в основном с переходностью (цитируемые в [Washio 2004: 201] суждения японских грамматистов иногда любопытным образом напоминают подход авторов грамматики Пор-Рояля). По данным цитированной работы, глаголы изменения состояния (tin- 'падать') образовывали перфект с -пи-, соответствующие каузативы (tirasi- 'ронять') — с -Ш-; глаголы движения (вроде приведённого в примере выше sari- 'приходить') — с -пи-. Но в целом ряде частностей распределение обсуждаемых старояпонских показателей не соответствует ожидавшемуся исходя из гипотезы о «неаккузативности» и в то же время типологически чрезвычайно сближается с ситуацией, например, в нидерландском языке; в частности, ряд переходных глаголов (в основном одних и тех же, с семантикой неконтролируемости: vergeten и wasure- 'забывать', passer en и sugi- 'проходить мимо') в обоих языках «выбирает» конструкции со вспомогательным пи и zijn соответственно.

Сравнивая не только синхронное лексическое распределение, но и диахроническую судьбу старояпонских и новоевропейских форм — чего в [Washio 2004] не делается — мы обнаруживаем, что японский перфект (или «перфекты») оказались столь же неустойчивыми на шкале времени, что и соответствующие формы во французском, итальянском, немецком, ретороманском или идиш. Названная форма активно употребляется в памятниках японского языка на протяжении семи веков, с VII до XIII столетия;

142

в языке XIV—XVI вв. она встречается уже лишь как реликтовая и в современном японском отсутствует. В упоминаемой статье анализируются лишь самые ранние памятники VII—VIII веков, сохраняющие результативное или перфектное значение. Прямых сведений того, чтобы в дальнейшем семантика этой формы эволюционировала в сторону перфектива или простого прошедшего, мы, к сожалению, не имеем (ср., впрочем, ссылку на лингвиста XX в. Кобаяси, считавшего значением показателя -пи 'исчерпание процесса' [Washio 2004: 212]), однако из общих типологических соображений (учитывая данные о диахронической судьбе перфекта в различных языках) кажется маловероятным, чтобы она вышла из употребления ещё на собственно перфектной стадии семантического развития.

С распределением форм европейского (бывшего) перфекта, помимо старояпонских форм, можно сопоставить также сильнее грамматикализованные (как с формально-морфологической, так и с семантической точки зрения) формы «прошедшего автономного времени» в индоарийском диалекте авадхи [Липеровский 1997: 179—184]. Семантически это типичный перфектив, или аорист, который «оставляет] невыраженным значение актуальности последствий действия для более позднего временного плана» [там же: 183] и «выступает как средство повествования об имевших место в прошлом событиях» [там же: 184]. Здесь глагол имеет две парадигмы, в одной из которой различаются «формы рода и числа, отражающие адъективную парадигму перфективного причастия», но нет личного спряжения, а в другой, напротив, имеются личные окончания, но нет согласования по роду; «она воплощает собой флективное словоизменение, возникшее на базе перфективного причастия».

Замечательно, что распределение данных парадигм по глагольным лексемам приближается к распределению «бытийного» и «посессивного» типа перфекта (ныне перфективного прошедшего) в европейских языках, а именно, «адъективный» согласуемый тип тяготеет к непереходным глаголам (как мы видели, во французском и итальянском языках до сих пор сохраняется согласование причастий в «бытийном» типе аналитического прошедшего), а «флективный» тип — к переходным глаголам. Реально глаголы имеют контаминированное словоизменение, включающее как формы, совпадающие с

143

причастием, так и формы, имеющие лично-числовые флексии (в ряде случаев одно и то же сочетание признаков лица, числа и рода допускает синонимичные формы обеих парадигм), однако «противопоставление в роде (мужской-женский...) релевантно только для непереходных глаголов» [там же: 180—181]. Таким образом, перфективное прошедшее сохраняет вариативность, свойственную передаче различия между «посессивным» (субъектно-переходным) и объектным результативом. Можно предположить, что, как и в западноевропейских языках, эти формы достаточно быстро миновали собственно перфектную стадию.

В работе [Anderson L. 1982] с европейским феноменом выбора вспомогательного глагола сопоставляется семитский материал — современного арабского (западносемитская группа) и мёртвого аккадского языка (восточносемитская группа). Здесь в формах, прошедших развитие от результатива к простому прошедшему, также засвидетельствовано противопоставление диатезных типов — различие между глаголами «изменения состояния» и «действия» (о результативе в современном арабском см. [Храковский 1983]); для кодирования этих двух типов используются различные огласовки (причём существенно, что в западно- и восточносемитских языках соответствующие показатели имеют разное происхождение, так что аналогии при сопоставлении этих групп носят типологический характер). Это различие выражено в лексически обусловленном выборе первого гласного огласовки (так называемого «типового гласного»); в литературном арабском, впрочем, этот выбор далеко не всегда семантически прозрачен [Юшманов 1928/1985: 51]²⁴. Андерсон выстраивает иерархию [р. 252] по несколько иным принципам, чем впоследствии предложенная на европейском материале в [Sorace 2000]:

²⁴ В арабском языке лексический выбор «типового гласного» в зависимости от категории «действия» / «состояния» имеет место также в имперфекте; этот параметр в [Anderson 1982] также включён в указанную иерархию; мы его не учитываем, как не имеющий прямого отношения к тематике главы.

144


	Аккадский претерит	Арабский «перфект»	Французский	Немецкий
«преимущественно непереходные глаголы деятельности»	/i/	/a/	avoir	haben
«преимущественно непереходные глаголы состояния»
«глаголы перемены положения»
être		sein
			«глаголы изменения состояния объекта»
		/i/
«медиальные глаголы»
haben
	«пунктивные непереходные глаголы»
	/a/	avoir
			«пунктивные переходные глаголы»	/i/ (/a/)
«переходные непунктивные глаголы».			/u/

Снова подчеркнём, что и в аккадском, и в арабском «перфект» приобрёл значение нарративного претерита, вытеснившего старый общесемитский претерит в ирреальную зону [ibid.].

Аналогичная картина представлена и в древнеперсидском, где посессивная конструкция «нового перфекта» («такого оборота, который в древнеперсидском заменил собою древний [индоевропейский] перфект») уже в среднеперсидском даёт претерит (man kart 'я сделал' букв, 'у меня/мне сделано'), а в новоперсидском эта форма получает личные окончания и теряет признаки диатезной нестандартности (man kardam, где man — это уже просто 'я') [Бенвенист 1952: 193—196], [Hewson, Bubenik 1997: 305—307]. Подробно этот процесс разобран, например, в [Эдельман 2002: 113 и след.]; там же и ссылки на предшествующие работы. В иранских языках, согласно Эдельману, выступали две результативные конструкции: для непереходных глаголов —

145

бытийная 'я ушедший есть', а для переходных — посессивная 'это у меня (мной) сделанное (есть)'. «Со временем в подавляющем большинстве иранских языков уже грамматикализованные формы перифрастического перфекта утрачивают значение результативности и становятся формами претерита» [там же: 118]; это приводит к характерной для многих современных иранских языков оппозиции «номинативная стратегия в презенсе — эргативная стратегия в претерите» (так в пуштунском и памирских языках: [Hewson, Bubenik 1997: 309—311]).

Сохранялось распределение двух конструкций Perfectum — синтетической и аналитической «пассивной» — у различных классов глаголов и в классической латыни: здесь, как известно, большинство глаголов имеет синтетические формы разного морфологического устройства и этимологии {offего 'предлагаю, подношу' — obtuli 'я поднёс', сапо 'пою' — cecini 'я спел' и под.), в то время как ограниченное число так называемых отложительных и полуотложительных глаголов образуют Perfectum так же, как и страдательный залог от переходных глаголов — при помощи аналитической конструкции с причастием + глагол 'быть' (progredior 'двигаюсь вперёд' — progressus sum 'я двинулся вперёд'); ср. анализ морфологической и синтаксической структуры этого явления в [Embick 2000]; здесь же подчёркивается, что это распределение невозможно толковать как «неаккузативное» — хотя бы уже потому, что некоторые отложительные глаголы являются переходными. И в этом случае форма семантически миновала собственно перфектную стадию — в латыни это типичное перфективное прошедшее время (что демонстрирует и этимология форм, представляющих собой результат контаминации индоевропейских перфекта и аориста).

Однако в третьем древнем индоевропейском языке, классическом армянском, где перфект (с результативным оттенком) также имел две альтернативные синтаксические конструкции (в отличие от древнеперсидского и латыни, не затрагивающие собственно формы) — посессивную и бытийную — произошла, напротив, унификация этих двух форм (подробнее см. в следующем разделе). Знаменательно, что здесь унифицированная форма, в отличие от большинства только что разобранных случаев, вполне сохранила собственно перфектное значение (восточноармянский) или, по крайней мере, не смешалась с претеритом (западноармянский, где перфект

146

эвиденциализируется). Точно такая же корреляция между сохранением перфекта как самостоятельного грамматического значения и унификацией конструкций, его выражающих, налицо и в современных европейских языках. К подробному рассмотрению этого феномена мы и переходим.